***
Кровь пульсировала в висках, лёгким отчаянно не хватало воздуха. Виктор тонул. Тонул в зелёном колдовском омуте глаз своей юной натурщицы. Айна улыбнулась, откинув за плечи распущенные волосы и открыв обнажённую грудь. С гулким стуком упала кисть, пятная краской доски пола.
- Вам плохо, сударь?
- Нет… напротив, - заикаясь и хватая воздух ртом, пролепетал Виктор, - мне хо… хорошо. Как никогда.
Айне нравился этот робкий, талантливый юноша. Нравилась та абсолютно естественная, без малейшей доли магии власть, которую она имела над ним. "Нет-нет, я вовсе не люблю его. Это другое. Симпатия, любопытство - не более", - каждый раз убеждала она себя, остывая в его объятьях. А он писал свою лучшую картину губами по её телу, а после пытался поймать на кончик кисти то странное и приятное чувство, которое она вызывала.
Талант живописца, красота натурщицы и едва ощутимый, естественный, как дыхание, ореол колдовства обещали сделать "Дриаду" поистине шедевром, а Виктора – признанным гением.
Чем больше времени ведьма и художник проводили вместе, чем больше узнавали друг друга, тем отчетливее понимала Айна, какой опасности подвергает теперь и этого милого, отмеченного божьей искрой мальчика. Отводя нехитрым заговором недобрые взгляды завистников, отпаивая любимого (теперь - без сомнения - любимого) отваром целебных трав во время лихорадки, чувствовала она, как всё туже стягивается вокруг их запястий незримая, но прочная цепь, свободный конец которой уходит в пылающее, полное боли будущее. "Не люби ни дитя, ни мужчину, ибо любовью своею вернее всего погубишь их, как себя". Тупой болью в подреберье вызревало решение бежать, не прощаясь и ничего не объясняя. И однажды глубокой ночью, в час, когда полная луна благоволит безрассудным путникам, Айна оставила скромную мастерскую, которую уже привыкла считать своим домом.
***
Он искал утешения в вине, но на дне стакана не находил ничего, кроме пустоты. Он искал смерти, но та сторонилась его, как чёрт ладана. Тогда он рисовал. Иступлённо, истово. Но насмешкой над измаранными холстами с дальней стены мастерской улыбалась "Дриада" - его шедевр и проклятие. Несмотря на уговоры и щедрые посулы, Виктор так и не продал свою лучшую картину. "Ведьма" - сквозь зубы шипел он, хватив под вечер лишку. И тогда чудились ему злобные бесенята в зеленых глазах лесной нимфы. "Ведьма" - горько сплёвывал он похмельным утром, невольно ловя взглядом знакомые изгибы тела. "Ведьма" - нежно шептал сквозь сон, комкая горячие простыни.
"На костёр её!" - запалить во дворе кучу хвороста. "На костёр её!" - выдрать дрожащими непослушными руками холст из рамы. "На костёр её!" - не мигая глядеть, как ласкает огонь прекраснейшую из женщин, оставляя чёрные следы горячих поцелуев. Пепел развеивать не стал, это после сделает ветер.
Так началась его охота на ведьм.
Надо ли говорить, что талантливые творцы имеют особое чутье на волшбу, а раз с ней столкнувшись, подсознательно начинают остро чувствовать и подмечать её следы вокруг себя? Стоит ли упоминать, сколь ценны такие люди для возжелавшей монополизировать магию Церкви, Святой Матери нашей? Потому пришедшего за утешением к Богу Виктора с распростёртыми объятиями приняли скромные слуги господни.
Приняв постриг а после и сан, Виктор истово взялся за дело. Он раз за разом безошибочно находил вибрирующие нити колдовства, связывающие то или иное событие с источником, и ни разу не отправил в огонь невиновного. Ни разу он не прибегнул к арсеналу пыточных инструментов в инквизиторском подвале. Взгляд художника обмануть трудно, выболевшей и выстывшей душе перечить невозможно. Год за годом совершенствовался Виктор в этом новом для себя мастерстве, всё сильнее проникаясь верой в чуждость и опасность проявлений магии в мире людей.
Нередко другие инквизиторы гибли во время стычек с нечистью или умирали от болезней - калёному клинку или чахотке нет дела до твоего социального положения или духовного сана. Но Виктора сам Бог хранил от болезней и невзгод. Так было на протяжении семи лет. Но, видимо, у Господа есть дела поважнее, чем оберегать не самого безгрешного слугу его, и в один далеко не прекрасный день Виктор слёг. Адский жар завладел его телом, судороги крутили мышцы, желудок отказывался принимать пищу, а на руках и ногах мерзостными цветами распустились язвы. Денно и нощно молились братья во Христе о здоровье своего лучшего охотника, но, казалось, тщетно... Еле слышное "ведьма" то и дело срывалось хлопьями кровавой пены с бледных губ.