Лариса КЕРЧИНА, поэт, переводчик
«Вначале — слово, после — пустословье»
Автор
«В начале было Слово» — гласит первая строка Евангелия от Иоанна. Первые переводчики этой строки на славянский язык, Константин-Кирилл и его брат Мефодий, перевели греческое понятие «Логос» как Слово. Позднее под Логосом подразумевали и закон всемирного развития, и некую Высшую Силу, управляющую миром. Божественный Логос в старославянском называли еще и Божественным Глаголом. Вспомним «Пророка» Пушкина — «... глаголом жечь сердца людей» — или русскую поговорку «Устами младенца глаголет истина».
Можно бесконечно выстраивать ассоциативные ряды конкретных и абстрактных понятий, переходя от сущего к вездесущему, руководствуясь чувством логики или метафизическим подходом, но одно все равно окажется несомненным
— Слово в русском (или русскоязычном) менталитете всегда значило больше, чем «звук», обозначало больше, чем «понятие». Доказательством первого может служить истинно русское словосочетание «пустой звук», которое несет в себе выражение ментального неуважения к неспособности слышать — неуважения к Слову как к первичной субстанции. Второе же несет в себе метафизическое мироощущение, многослойность, синонимичность, глубину, оно пропитано исконным символизмом нации, для которой «в начале было Слово».
Слово существует в языковой системе координат, а язык
— не просто лексический запас, он — отражение ментальной специфики национального сознания. «Что русскому хорошо
— немцу смерть». Язык оказывает влияние на систему мышления человека. Если мы сравним порядок построения сложноподчиненного предложения в немецком и русском языках, то найдем подтверждение этой поговорки. В русском языке порядок слов прямой, в немецком
— обратный; у немцев и русских
диаметрально противоположное восприятие самого порядка вещей, немецкая инверсия накладывает отпечаток на национальное сознание, мы с ними мыслим в противоположной последовательности. Ведь мы не просто разговариваем на языке, мы на нем думаем.
Секрет успеха в изучении иностранного языка — в том, чтобы научиться на нем думать, не просто говорить, а мыслить по-иноземному. В этом очень хорошо помогает языковая среда, она адаптирует к чужеродному сознанию, благодаря чему человек начинает излагать мысли напрямую. Проще говоря, он начинает думать на языке, который изучает. Он на нем говорит, ест, спит и пьет.
Способность к языкам есть не что иное, как генетическая гибкость сознания, способного воспринять и принять чуждый порядок вещей, чувствуя себя естественно в рамках иного способа мышления, а значит, и менталитета. Если мы обратимся к английскому, а еще лучше — к американскому языку, то столкнемся с обескураживающим примитивизмом. Бедность языка, обусловленная его возрастом (русский много моложе английского), приводит к скудости самовыражения, которая обусловлена тем, что все многообразие русской лексической палитры сводится к однозначным и прямолинейным трактовкам.
Итак, язык — первооснова образа бытия. По лексическому
запасу и умению его использовать мы судим об уровне развития сознания индивида, а язык как явление массовое дает нам представление о нации в целом.
Мы часто обращаемся к понятию национальной идеи, а точнее — ее отсутствия. А может, стоит не изобретать велосипед, а довериться Новому Завету, не только в религиозном смысле? От того, насколько проникновенно и неформально мы можем говорить, зависит общенациональное взаимопонимание. Грамотный язык — не только и не столько показатель образованности, сколько свидетельство внутренней логики и понятийной гармонии.
Здесь понятие «грамотный» не сводится к орфографии и пунктуации. Здесь имеется в виду способность донести до слушателя или собеседника свои надежды и чаяния, свою боль и радость. И если мы правильно говорим, нас обязательно услышат, и жизнь наша не превратится в «пустой звук». Увы, мы не просто разучились слышать друг друга, мы разучились разговаривать. Этому нас могут научить Бунин и Гоголь, Пушкин и Чехов — те, от которых мы отвернулись во имя пустословия Донцовых и Устиновых, приучающих наше сознание к отсутствию чувств, мыслей и, как следствие, высоких сопереживаний. А истинной целью искусства изящной словесно-
сти является именно сопереживание. Мы лишились истиной драматургии, мы безвозвратно теряем то, в чем всегда были сильны: театр, кинематограф.
А все потому, что мы ушли от своих корней. У нас всегда было преимущество — наша богатая и высокохудожественная литература, основа основ нашего национального самосознания. На ней зиждилось наше миропонимание, мироощущение. Литература спасала поколения от духовного вымирания, даже когда у нас отобрали религию. Ни мастерство риторики, ни агрессивные политические дебаты не заменят нам главного нашего достояния — высокого художественного слова, без которого мы неизбежно превращаемся в стадо баранов.
Не секрет, что сегодня рынок литературной, а точнее — «окололитературной» продукции заполонили низкопробные детективы и «мыльные» романы, не дающие пищи ни уму, ни сердцу. И это в некогда самой читающей в мире стране, в стране Чехова, Достоевского, Пушкина! Такого быть не должно. Как не должны оставаться в безвестности талантливые авторы и талантливые произведения. К сожалению, сегодня они не
могут пробиться к читателю. Конъюнктура ныне такова, что этим не озабочены ни издательства, ни редакции некогда славных «толстых» журналов.
Практически все значительные литературные премии на сегодняшний день ангажированы. Премии легитимных писательских союзов на всех уровнях продаются и покупаются. Помимо прочего расцветает пышным цветом коррупция дружбой и родственными узами.
Российские литературные просторы превратились в поле брани, бесконечную тяжбу между основными литературными оппозициями. И тяжба эта замешана отнюдь не на различии литературных вкусов и даже не на стремлении влиять на просвещенные умы, а на сугубо меркантильной основе (деньги, земля, недвижимость). Для объективной оценки литературного мастерства нет почвы, как нет и предпосылок для самой объективности.
Есть опасения, что с окончательной потерей уважения к собственному языку мы растеряем остатки мозгов. Политики уподобились «поющим трусам», которые заполняют сцену по конвейерному принципу, именуя себя «звездами». И это еще один пример ужасающей семантической трансформации, кощунственного отношения к собственному языку и глубоко безнравственной подмены понятий.
Мы не хотим (или уже не можем?) усвоить главное — слово не прощает невнимательного к себе отношения. У него, как у медали, две стороны: важно не только что сказать, иногда важнее — как сказать. А этому может научить только классическая литература, которую мы ежечасно, ежесекундно придаем забвению, подобно Ивану, не помнящему родства.