- Ай-яй! Вон как! Чудеса! – Василий Лукич перед телевизором, как ребёнок, изумлялся, качал головой, хлопал в ладоши. На экране возводился очередной торгово-развлекательный центр.
Город в городе, сказка наяву – не за морем-окияном, не за тридевять земель, в областном центре.
– Анюта, ты погляди!
Супруга Анна Ефремовна не одобряла мужниного, ребяческого увлечения телевизором. Раздражало оно её. Слазил бы лучше в овощную яму, картошки на суп вынул. Василий Лукич засобирался за картошкой. Натягивал плохонькую курточку, а сам не мог оторваться, из прихожей одним глазиком досматривал: что там, на экране, расписывает захлёбывающийся от восторга корреспондент.
Небоскрёбы причудливых форм, в виде вздыбленных волн-цунами, нависших и застывших зеркальными громадами над стареньким городом. Танцующие, поющие, сладкоголосыми сиренами заливающиеся цветные фонтаны. Висячие кружевные мосты неописуемой лёгкости и изящества. Ниспадающие из облаков (или возносящие к облакам?) стеклянные лестницы-эскалаторы. Пышные дендрарии, по сравнению с которыми сады Семирамиды - тьфу, деревенский палисадник.
А чтобы сады оставались вечнозелёными, в Сити будет круглогодично поддерживаться субтропическая температура. Предусмотрен климат-контроль: отопление, увлажнение, защитные экраны от ветра, фильтрованный, насыщенный кислородом воздух…
Все эти 100 гектар великолепия и роскоши охватит гигантским воздушным пузырём прозрачный купол. Даже в пасмурную погоду здесь всегда будет сиять солнце и голубеть небо.
У Василия Лукича на работе в цеху над головой тоже купол: правда, низкий, грязный.
Дешёвый пластик давно потрескался, зимой в цеху держался холод собачий. Сухой снег, как в сказке «Двенадцать месяцев», тихо и красиво осыпался на станки и красные от холода руки рабочих: в рукавицах-то немного наработаешь.
Летом пластиковый купол и громадные, серые от пыли окна выполняли роль теплицы, парника. Парились здесь рабочие вместо огурчиков и помидорчиков. Душегубка, плюс 50 градусов. От железа пыхало жаром, как в бане от раскалённых каменок.
Начальство настрого, особым приказом запретило включать в цехах систему вентиляции: жесточайшая экономия электричества. Раньше рабочие спасались тем, что несколько раз за смену украдкой бегали в душ. Малость охладятся, придут в себя – и часик-другой можно опять жариться за станком.
Но начальник цеха заметил и пресёк эту маленькую мужицкую хитрость. С блокнотиком прохаживался между станками, зорко засекал время.
Отсутствуешь на рабочем месте три минуты – схлопочешь выговор и лишишься премии. Поговаривали, что в цеху собираются развесить камеры видеонаблюдения и нанять надсмотрщика. А ещё в жаркие дни стали закрывать душ на плановый ремонт.
Василий Лукич вздыхал: хороший хозяин коня – и того выпряжет, в реке искупает. Пополоскались бы мужики под тёплой водичкой, смыли липкий, разъедающий глаза пот – с новой силой, освежённые, принялись бы за работу. Ан нет, вдруг работягам мёдом покажется?
Вообще, только речь заходит о работягах – государство откровенно косит под дурачка. Тупо заводит бесконечную шарманку о популяризации рабочих профессий, о конкурсах профессионального мастерства и переходящих вымпелах, о возрождении рабочей гордости и досках почёта, бла-бла-бла. Жене и детям – что, доску почёта выковыряешь и приволочёшь на ужин: жрите?! Сами, небось, себя многомиллионными премиями кормят…
***
Василий Лукич горькие мысли в который раз прокрутит в голове. Вот так выговорится, выплеснется про себя, сам с собою поспорит, сам себя урезонит – вроде и легче становится. Легче, но не сегодня. Слишком обидны и тяжки мысли, слишком парко и душно в цеху. Над треснувшим куполом потемнело, собираются тучи, погромыхивает: будет гроза.
Тихонько взялся за сердце Василий Лукич, заскрёб ногтями, разрывая ворот робы. Посинел дочерна маленькой лысиной – и опустился, скорчился, маленький, невидимый у большого станка.
Тут на полу его, свернувшегося калачиком, и обнаружил мастер.
На поминках, как водится, говорили о покойнике хорошие слова. Жил человек безобидно, тихо, никому не мешал, наоборот: производил материальный продукт. Последний из могикан, можно сказать.
Полвека работал на совесть, лелеял тихую мечту о пенсии: как купит на скудные сбережения избёнку в деревне. Рядом лес с грибами-ягодами, речка: будет удить на утренней и вечерней зорьке рыбу. Заведёт маленькую пасечку, домиков на пять-шесть: баловать дочерей и внучат мёдом.
Полгода до пенсии оставалось – и умер: на горе близким, на радость Пенсионному Фонду России. Всё.