Она была, должно быть, мятежна. Непокорные вихры, прищур горького взгляда. Похожа на Марину Цветаеву, «звездного пажа». Огромные глаза, вынырнувшие будто бы - из души, из самого ее омутв, дна, бездонья... Она могла писать о вещах, маленьких, странных: далях, паровозах, небе, море, которое "пересолили". Знаменитая ее строфа. И в поэзии ее, сверкает пересоленность. Как некий насыщенный кристалл, сверкающий, с резкими гранями смыслов, ритмов, звучаний.
Редактируя пьесы для БДТ ( помогало сценарное искусство, которое она изучила в ЛГИИТМИКе), Лена часто сочиняла строфы с помощью разных образов, масок.. личин.. То восточной лисы, хитрой, как заколдованная строчка – хокку То она наряжала строки вот в такую черную маску, почти блоковскую, зловещую..
Звезды вживлены в крылья,
В бархат несминаемый вечный,
С лицом огромным меж нежных крыл,
Мужским и нечеловечьим.
Из винтовок она вылетает,
Впереди пули летит,
Кто видал ее — не расскажет,
Как она свое стадо клеймит.
Называли, именовали —
Ангел смерти трудолюбив,
Океаны что мысль пролетала,
Каждый колос ревниво срезала
Из бескрайних все новых нив.
Закружилась она, зашептала,
Легким взмахом сознанье темня:
Как же ты воротиться мечтала,
Если ты видала меня?
Кто мечтал воротиться? Пуля, звезда, строфа? Ошметки метафор, мир наполненный болью, озарением, прикусом губ, какой то тайною изнутри, яростной нежностью... «Душила душу свою.. всю ночь» – скажет она в одном из стихотворений.. Как это точно -про саму себя... Как это точно – про всех..Поэтов . Связанных со строфой. Ввязанных - в строфу.
Внешняя канва ее жизни.. Неизвестная почти никому. Походы по редакциям, насмешки, неудачные романы. Заботы о пьющей матери. Забвения горечи бытия и быта на концертах в консерватории, бесконечная правка пьес, текстов, смех лангусты - одиночества, дым сигаретный. Она считала Дар писания стихов почти проклятием. Писала просто, напевно. Речитатив серебряный, свои миры, странные, которыми почти захлебываешься. Это позже, когда ее уже стала переполнять боль. Онкологическая. Тантологическая. Подавленная боль выдоха и вдоха.
Мне моя отдельность надоела.
Раствориться б шипучей таблеткой в воде!
Бросить нелепо — двуногое тело,
Быть везде и нигде,
Всем и никем — а не одной из этих,
Похожих на корешки мандрагор,
И не лететь, тормозя, как дети
Ногой, с невысоких гор.
Не смотреть из костяного шара в зеленые щели,
Не любиться с воздухом через ноздрю,
Не крутиться на огненной карусели:
То закатом в затылок, то мордой в зарю..
«Огненная карусель». Метафора боли. Как из апокалипсиса. Самой поэтичной, самой бредовой, самой ясной, как воды полынной реки, библейской книги....
С помраченным сознаньем
Статью о цветах напишу
И, осыпавшись пеплом,
Увядшею розой дышу.
А потом через город
Плестись, иль бежать, иль ползти
Через трубы подземные,
Повторяя: прости!
Так и ворон подстреленный
Машет последним крылом,
Хоть и стал уже дымом
И черным в небе цветком.
Ее сравнивали и сравнивают с поэтическим, непостижимым, небесным посланцем «Серебряного века».
Традиция, несравненная и несравнимая, ясного и хрупкого слова, и пепел лепестков -метафор и образов. И хохочущий по лисьи Пу – Синь Линь, и монахиня Лавиния и Единорог*, загадочный и непобедимый... Многолика, Много мифов. Много имен и псевдонимов, как у Елены Троянской.. Но она - дитя питерских дворов – колодцев. Наша современница. Елена Шварц.
Да, свой голос. Да, свой стиль. Да - чеканно. Да странно. «И в зеркале нет ей отражений». И есть - множество. Множатся они. Как вода венецианских каналов. Она год жила в Риме, на вилле Медичи, как стипендиат фонда Бродского. Бродила по саду, в котором было много античных статуй, фигур, окаменелостей, цветов, воздуха, света... Она писала там.. Эссе. Стихи, статьи о современниках поэтах.
И рождались еще и такие вот строки, чуть мерцающие, посеребренные болью сердца, баюканной мятным забытьем души, спящей и борющейся одновременно, в океане метафорической, объемной традиции русской, с подтекстом, тайным узорочьем, тиснением на коже, гравировкой, как у мастеров давних, старых, лукавых, посвященных...
Идешь и песенку свистишь,
Простую и не из ученых:
«Поедет мой дружок в Париж
И разных привезет парфёнов»
Parfum? Я говорю — Парфен.
Парфен? Ну уж тогда Рогожин.
Каким огнем насквозь прожжен
При кучерской такой-то роже.
Когда несешь большую страсть
В самом себе, как угль в ладонях,
Тогда не страшно умирать,
Но страшно жить необожженным.
Тогда всё в плесени. Из окон тянет лепрой,
Такою сладкою, и воздух шаток,
Когда родишься сразу пеплом,
То кажешься себе немного виноватым.
Но из захламленного ада
Всё кто-нибудь зовет. Зови!
Мне раз в полгода слышать надо
Признанье хоть в полулюбви....
Признание в полулюбви. Как мы все его жаждем. Как желаем. Как трепещет от него наша душа.. Дали ли мы ей его? Ну, хоть немного, как пламя свечное? Хоть чуточку? Оно гаснет быстро и обжигает руки, это кроткое пламя. Свеча чадит иногда. Ей,Елене Троянской, мифической, поэту от Бога, показано было лицо Люцифера. Разные образы боли и страдания. Она сумела оковать их в строфу. Создать свой мир. Написать о пересоленном море о соловье из заколдованного сада. Она сама была этим соловьем. Но со страниц книги все смотрела и смотрела на меня девочка подросток, хулиганка – симфония, с бездонными омутами глаз.. С сигаретой в руке. А энциклопедию я тогда так и не купила... Увы! Из – за дороговизны...
_____________________
*Здесь перечисляются поэтические псевдонимы Е. Шварц, мимы, под которыми она писала книги и стихотворные циклы.