«Вазочка поколебалась на краю стеллажа. Замерла на мгновение, раскорячившись диагонально земной оси. И порхнула в щель — между шкафчиком и стеной. Я молниеносно нелепейше развернулась в коридорчике и попыталась было рвануть навстреч. Выставив натруженные ладони горстью, под планирующий предмет. Но оказалась не сноровиста. Сила притяжения победила. Кот — виновник моих последующих матов и страшнейших угроз. Философично посмотрел на содеянное — будучи безопасно и не досягаемо, под потолком. И лениво зашебуршал увесистой лапой по скукоженным жёлто-горчичным шарикам. Кои крупинчато орошали злосчастную крышку этажерки.
Злосчастную, оттого что и уходя на минутку из комнаты, я спинным гребнем почуяла — «не усидит, сволота… прыгнет!» И — что греха таить, невпервой! — кошак меня на подвёл. Вазу было не жалко. Копейка — вещица! И подвявшие ветки мимозы, застоявшейся куцым гербарием, давно просились в мусорку. Но сам демарш — «знает ведь, зараза! не пускаю туда!» — вызвал во мне эмоции сильные. А слова непечатные. Стеклотара разбилась мелко и не кучно. И следующие полчаса я выискивала дулом пылесоса, размётанные по полу и ковру, чёрные в цветочек осколки. Поганец сидел поодаль и зорко оценивал качество поисков. Лапундели мягкие, домашние. Задница не битая. Ежели на что встанет или сядет — кровопотери гарантированы. От скуки решился на сближение со мной. Но был обруган и отвергнут. «Пшёл вон! Видеть тебя не хочу!» Посновал, пожрал из миски. Влез на подоконник. И, вытягивая жирафью шею, наблюдал мои не величавые телодвижения.
Видимые фрагменты собрала, мельчайшие оставила кошковладельцу. Устала, присела на банкетку. Локти на колени, щёки на ладошки — жалею себя, сил нет! Думаю: «Да, что ты делать будешь! То поднос грохнет, то вазу. То опрокинет ёмкость винную. Полотенец поел — тьма! Иванову ткать полгода! Салфетки из шкафчика по кухне сеет. Приноровился, тать ночной, открывать ящики. Шерсть, наполнитель — повсеместно — это даже не обсуждается. Но как вездесущ и коварен! Не успела завтрак наворотить, глядь, он уже сушки хавает и кофием прихлёбывает. Причём, горячность оценивает маканием мохнато-костистой лапищи вовнутрь. Изверг рода кошачьего! Петлюра!..» Выцедив из недр душевных накопившееся, позвала тихо: «Эй, воробей! Иди, что ли! Мириться будем. Наверное…» Ни гу-гу! Может испугался, гнева моего — ни дать ни взять, Громовержеца! Может обиделся. С него станется. Выдохнув угрюмо, поднялась, пошла искать.
Дверями пошумела, поаукала. Под диваном, за креслом, под столами. Исчез, как и не было его! Заглядываю на балкон — спит. Свернулся калачиком. Нет, калачом таким, здоровым! Маковым! На сундуке. И посапывает. Морда безмятежная, вибриссами во сне трясёт — сердится, похоже. На косяк навалилась, смотрю, умиляюсь. «А всё-таки, красив, шкода. А как изящен, горделив, лаконичен. А расцвет. А хвост длиннючий. А семь кг, плотно сбитой, живой массы. Даже, очень живой… А ласков как. А смышлён... Это сказать кому — ящики открывает, выуживает вскую ветошь, и высокохудожественно по квартире разносит. Талант, ё-моё!..»
Невольник чести дергает в сновидениях лапками — бежит, бежит. Сундук потряхивает. Нагнав врага, просыпается. Смотрит на меня осоловелыми глазками — укосинками. Восстаёт, тянется, выгибает спинку, томно сверзается на пол. Трётся о мои ноги и нежно пялится в глаза. «Мур-мур, и я всё ещё люблю тебя!..»
Ворчу: «Я тоже!» И мы дружной парочкой идём на кухню распивать чаи. Да, и какая разница, в самом деле — вазой больше, вазой меньше. Когда ты, вспомнив все обсценные слова, которые слыхал со школы. Обещал кары несусветные. А оно таращится на тебя, урчит и сообщает. Что есть ещё любовь на свете!»