Новоприбывших сестёр зовут Армания и Бриония. Впрочем, это только по одной версии, задумчиво высказанной Ромуальдом, портным, с бородой по выкройке и безумной шляпкой токийских расцветок. «А может, они и не сёстры вовсе»,— добавляет он, допивает одним глотком пшеничный эль с соломинкой овса и уходит к себе на третий этаж. На индиговой спине его куртки нарисована карта мира шестнадцатого столетия, неуверенная и ещё без Японии.
Сёстры сидят в гостиничной гостиной для гостей — есть ещё гостиная для хозяев и камердинерская гостиная,— с любопытством пьют сладкий кофе, одна в блестящем изумрудно-зелёном платье, а вторая в рубиново-красном, тоже блестящем, в таких длинных, что непонятно, какие сапожки на них надеты и как сёстры овладели мастерством парить над болотами, неустанно окружающими гостиницу. «Отель»,— важно поправляет камердинер Симеоне, притворяющийся итальянцем, съедающий большую пиццу за три укуса, прежде сворачивая её вчетверо. Усы и кулаки его также внушают почтение. Ливреями он пренебрегает, потому что они никогда не застёгиваются, сколь бы обширными ни были.
— Армения и Британия,— старательно записывает секретарша Клавдия, щуплая пигалица, на вид двадцати лет с хвостиком; хвостик всегда торчит чуть сбоку на голове, никогда ровно, но ведь и блузка у неё всегда застёгнута чуть наискосок, юбка спасибо если не задом наперёд, а туфли то обгоняют её, то рассеяны где-то позади. Клавдия великая путаница, по утрам вскакивает с постели так торопливо, что опережает сама себя на пути в ванную, но нет пяти любых дел, которые она не умела бы делать одновременно. Очки её круглые сползли на кончик носа, от этого она чихает.
— По всей видимости, сестёр зовут Арминэ и Брунгильда,— подсказывает старожил Элемирио, худенький старичок, о котором все знают лишь, что он всегда носит клетчатое и сугубо горизонтальные усы, говорит скрипуче, ходит так же, появляется внезапно и платит за постой раз в тринадцать месяцев.— Будьте здоровы.
— Но вполне вероятно, что Аманда и Бриджит.— Ясное дело, это раздаётся голос романтичного писателя, Антония. Вселяясь в отель, он настоял, чтобы ему выделили непременно флигель с видом на закат, иначе не будет ему вдохновения; пишет везде, официантки ругаются, что меню и полотенца все в его черновиках, но Элемирио посоветовал повременить лет сорок, а потом выгодно продать полотенца с черновиками, когда Антоний прославится. «Если прославится», — компромиссно подумал камердинер Симеоне, но вслух не стал разочаровывать поварих-официанток, сдобных и подрумяненных на солнышке Марту и Майю.— А может, Агнесса и Беатриса. Арабелла и Белладонна. Арминута и Бригатин.— Антоний увлекается и бормочет наизусть словарь имён собственных в алфавитном порядке.
Секретарша Клавдия отчаянно соображает, как назвать сестёр в Книге прибытий, чтобы точно, потому что они уже представлялись, но Клавдия в тот момент помогала Майе с Мартой развешивать свежие полотенца, пропустила появление шелестящих платьев и заинтригованных улыбок, и поэтому соломоново записывает сестёр как «А. и Б.» с пометками, включающими все предложенные версии. Постель, обед, согреть, загнать непокорные мотоциклы в ангар — в короткой узенькой юбке это целое приключение, но девушка и не таких приручала,— показать ванную приличную, для девушек, и с озеро размером огромную неприличную, где можно плавать со всеми остальными, запомнить наконец-то слово «бассейн», найти левую потерявшуюся туфельку, позавтракать самой хотя бы к семи часам вечера, и через час Клавдия блаженно пьёт остывший оставшийся кофе, упаковав сестёр в восточные просторные покои на шестом этаже, почти персидские, если бы тут о Персии хоть кто-то знал.
А. и Б. сидят на трубе, греясь, пока в ванную наливается огненная вода; расшнуровываются и рассматривают свои уставшие ноги, хромированный пульт управления ванной, расписанные в акварельных тонах потолки и друг друга. Они смеются. Им тут нравится. Они и в самом деле не совсем сёстры, а скорее добрые спутницы, знакомые друг с другом ещё до своего рождения, бесчеловечно красивые. Они, конечно, похожи, особенно в вечернем освещении без свечей и ламп, да в безбрежной ванной, бережно укрытой паром, и когда их коленки и блаженные улыбки едва видны из пены морской, пахнущей утренним бризом, в отеле наступает окончательная ночь, и сапожки сестёр стоят на подзарядке. Гаснут последние лучи за окном, пламя свечей нерешительно мечется на сквозняке, Клавдия прикорнула за столом, а портной Ромуальд в воздух спрашивает:
— Как же они в своих платьях ехали на мотоциклах?
Нет ему ответа, все притворяются спящими или думающими о своём, секретарша Клавдия беспокойно бормочет, вскидываясь во сне, но по счастливой случайности чашки и тарелки не задеты, и она снова укладывается головой на локтях на дубовой столешнице, и лишь ноги нецеленаправленно ищут под столом растерянные туфли. Маленькое событие в жизни отеля уже произошло, и теперь ещё лет триста или четыреста всё будет как и прежде: комнаты отеля ещё никто не покидал.