Товарная лицензия на лося при Советах стоила 1 р. 20 коп., причем вы ничего не платили - их у вас удерживали, когда вы сдавали, предположим, 150 кг. мяса по 1 р.20 коп за кг.,: вам доставалось - 178 руб. 80 коп., что было равно месячной зарплате московского инженера. А 150 покупателям доставалось 450 супов по 30 копеек за суп или 5 коп. за порцию и 1400 котлет по 8 копеек за котлету. Социалистическая бескормица, на которую ссылаются фантазеры, приводя фоты пустых полок из 90-х, не коснулась, кажется, северян вообще, потому что лосиное мясо тут же продавалось им по 1 р. 80 коп. за кг. До экспериментов девяностых, конечно. Что, при среднем заработке северянина 300 руб./мес., было не критичными. Ноги лося с камусом, вырезка и печень забиралась охотником, голова даром сдавалась в детсад. С ценником могу ошибаться – если бы помнил цифры, был бы счетоводом.
В девяностые северяне стали кормится с тайги и реки интенсивнее. В том числе потому, что потеряли работу и доходы, и приобрели свободное время. И эта схема, когда тайга была резервом на голодные и смутные времена, действовала, сдается, испокон.
Современная система лицензирования смешнее - за лицензию на соболя надо заплатить часть цены его еще не добытой шкурки, и именно охотнику, который и так несет основные издержки, а не перекупу, которому достается только сладкое. Это, возможно, призвано сделать охотников дисциплинированными, научить ходить строем и заставить каким-то образом зарабатывать до промысла – на ягодах, грибах и рыбе, что ли.
Обсудим. В условиях, когда, чтобы в первый раз заехать, и добыть рыбу, быстро вывести до завода и сдать ее за 12-25 руб. кг., если повезет, нужно затратить на топливо сумму, эквивалентную стоимости половины добытых зимою шкурок соболей. В дальнейшем снова придется самому финансировать и орудия лова, и заезд-выезд из цены сданной рыбы. Причем баланс не всегда положительный. Потому что условия постоянно разные. Но основной риск – это возможность сдачи. То есть получается замкнутый круг, в котором нет места материальному смыслу добычи ни рыбы, ни соболя, и очень много рисков.
Вуаля – система разрушена. Зачем? Запланировано ли это нашим знаменитым и уникальным «рынком, который регулирует все и вся», или опять так криво получилось – вопрос экономистам и владельцам дефицитных рыбзаводов, которые сиговых сдают в десятки раз дороже закупа. При том, что основные издержки опять несут ловцы. Может, когда на рынке станет много заводов, и, соответственно, сиговых, цена на них упадет – а это больше усилий, издержек и меньше выхлоп. А зачем напрягаться с объемами, когда можно манипулировать ценой? Зачем подтягивать мощности к месту промысла, если проще сидеть в лавке и ждать сырья. И договориться с органами удалить конкурентов.
И в целом, история охоты, и промыслов вокруг нее, за двадцать последних лет – это история непрерывных разрушений. И, кажется, командиры нашей отрасли, случайно появившиеся в ней, не ведают что творят. Но тот, кто задумал разрушение - знает точно - зачем, но правды не скажет. Или уже забыл. А может, мистически, цель проекта всегда отличается от его результата - ровно наоборот?
Теперь о логике лицензирования. Ели бы на собранные с охотников деньги за не добытое, обучались бы сотни айболитов, создавались бы лекарственные препараты, сбой и отходы пищевой промышленности и недоеденное едоками скармливались бы диким животным, или иным способом деньги возвращались бы в лес – это можно было бы обсуждать.
Поговаривают, что собранные деньги нужны на бумажную работу по учету ресурса и по выписке разрешений на него. И на «финансирование охраны», то есть на добавку в логичную цепочку: природа – охотник/рыбак - желудок едока, еще одного лишнего звена. И, заметьте, не на создание места, где встречается природа и желудок, или иного упрощения системы, а именно на использование собранных средств без какого либо выхлопа, пользы, и даже, где то, с новой угрозой ресурсу. А где не так, при «развивающемся» у нас уже треть века рынке?