Первая же сотня шагов убедила его в правоте деда Власа – в деревне было жутко. Полная, абсолютна тишина. Такие знакомые с детства улицы вдруг стали чужими, неприветливыми и холодными. Не залает собака, не замычит корова. Матвей понял вдруг, как много в жизни значат привычные звуки. Не стало их – и как будто что-то потерял. Душа ворочается беспокойно, пытаясь устроиться поуютнее, да не получается – очень уж вокруг неуютно. Грязь на улице была не тронута следами. Ни тележной колеи, ни следов сапог и копыт – ничего. Матвей невольно шел вдоль заборов, стараясь не оставлять следов и не маячить посреди улицы. Случись кому сюда глянуть – не сразу его и разглядишь на фоне серых от времени дощатых заборов да голых кустов и деревьев.
Шел и запоминал, где что лежит. А в голове крутились мысли – не зря ли они так спешно снялись с места? Не зря ли бросили деревню? А вдруг не придут бандиты, а они вот так круто поменяли жизнь?
Улица за улицей, двор за двором он обходил деревню, и в душе его крепла злость. Злость на всех этих красных и белых, из-за которых целая деревня снялась с места и живет теперь в тайге. И решил для себя, что обязательно вернется сюда. В свой дом. И будет в нем жить. Мысли о своем доме заставили его остановиться, а потом развернуться и направиться туда, где вырос.
Ноги сами несли его, и сердце билось учащенно… Зайдя во двор, он увидел отца. Тот сидел на крыльце и курил, молча глядя перед собой. Похлопал, как в детстве, по ступеньке рядом с собой – садись, мол. Помолчали. Потом отец спросил:
- Как думаешь, сын, не зря мы снялись с места? Может, и отбились бы, а?
Матвей вскинул на отца глаза:
- Знаешь, бать, я вот шел сейчас и о том же думал. Но потом вот о чем подумал: а если придут? И что тогда? Стрелять на улицах, вот здесь прям? А дети? А женщины? Им этот ужас зачем и за что? Нет, бать, правильно мы ушли. Не придет никто до осени – вернемся. Дома подправить – недолго. А сено поставить мы и из тайги выйдем, так? И хлеб тоже.
Отец кивал в так его словам, соглашаясь, сказал:
- Знаю, сын. Сам об этом всем думал. Все так. Но душа не на месте что-то. Ладно, - он притушил окурок и сунул его в карман – ни к чему следы оставлять. Даже в своем доме.
…К деду Власу вошли в момент, когда он, кряхтя, вытаскивал из комнаты большой сундук. Собрался дед, точно собрался. Матвей кинулся помочь – тяжелый сундучище.
Дед Влас повернулся к отцу, сказал:
- Вот что, Матвей. Иду с вами, решил. Вот только как переть это все? Бросать никак нельзя. Тут у меня глянь-ка чего, - он открыл сундук, и они обомлели – там ровными рядами лежали мешочки с дробью, порохом, гильзами. Отдельной стопкой стояли коробки со снаряженными патронами к берданке. Отец поднял изумленные глаза:
- Влас Микитич, тут же цельный арсенал. А винтовка есть?
- Есть, как не быть. И не только винтовка. Так как увозить будем?
Отец отошел немного от удивления, ответил:
- Да просто, Влас Микитич. Завтра сюда подводы пойдут за дровами, да несколько коней за бревнами. Ну и для тебя и твоего добра телегу пригоним. Собирай пока. Матвей сегодня у тебя останется, поможет. А я к нашим пошел. Надо им рассказать, сколько чего вывозить будем, да и спланировать, как и что.
На том и порешили. Это была самая странная ночевка в жизни Матвея. До полночи они с дедом Власом собирали и увязывали его пожитки. С ненужными вещами Влас Микитич расставался легко, отставляя их в сторону. Понимал, что много в тайгу не увезешь. И все же набралось достаточно – за долгую жизнь он сумел накопить прилично добра. Главным его богатством были рыбацкие принадлежности и оружие с боеприпасом, да оставшиеся вышитые женой косоворотки. Остальное – постольку – поскольку. Но оставлять лиходеям хоть что-то полезное он не хотел, поэтому собирали все. Отставленные в сторону ненужные лично ему вещи они потом еще раз осмотрели, забрав то, что может пригодиться другим. Остальное вынесли за ворота и сожгли в большом костре. Остатки каких-то тряпок догорали в огне, а Влас Микитич сидел на бревнышке и смотрел в огонь, прощаясь с прошедшим. Матвей не мешал, не лез с разговорами. А потом дед Влас заговорил, все так же глядя в огонь:
- Родился я, Матвей Матвеич, в этой самой деревне, давно родился. Десять годов мне было, когда в стране крепостину отменили. Помню, отец с мамкой все собирались тогда куда-то перебираться. А потом остались, не поехали. Братьев у меня было аж семь человек, да две сестренки. Пригожие такие, Авдотья да Агафья. Беленькие обе, ровно пшеничные волосы, косы толстенные, глазищи такие… Помню, Агашка как-то сбила подойник с молоком. Молоко по двору растеклось, мамка руками всплеснула. А Агашка стоит, кулачонки к груди прижала и глазищи свои на мамку подняла. А в них слеза закипает…и мамка даже ругаться не стала. Такая Агашка как ангелок стояла, у мамки рука не поднялась. Братья выросли да разошлись кто куда. Младшой, Петро, так вообще до Ново-Николаевска дошел. Работает там где-то, а где не ведаю. Мамка с отцом померли давно, а я вот остался. Сына родили мы с моей Машей, да померла она. Простыла и не выходили ее бабки… Сын вырос и в Бийск подался. На да то ты знаешь. Живу сычом, думал уж помирать, а оно вон вишь как повернулось… Поскрипим еще чутка…
Матвей решился прервать рассказ:
- Влас Микитич, а патронов у тебя столько откуда? И прочего всякого?
Дед Влас усмехнулся:
- То от сына. Он каженный раз мне их из города везет. А я ж не охотник. Но хранил, думал, может ему пригодится. Но вот сейчас уезжать надо, не оставлять же. Пусть людям послужит это все. Мне без надобности, а так все польза.
Матвей кивнул согласно, зевнул широко. Дед Влас засуетился:
- Заболтал я тебя совсем. Ну-ка пойдем спать, голубь. Завтра дел много…
До рассвета оставалась пара часов. А там отец приведет подводы, и нужно будет помогать вязать бревна, грузить дрова… Предстоял следующий долгий день….
Солнце еще не поднялось над тайгой, когда первые кони ступили в быструю реку, преодолевая ее наискось. Дед Влас уже не спал и вовсю суетился у печки, выставляя на стол кашу и горячий чай. Матвей вскочил, умылся быстро, выскочил на двор, глянул из-под руки вниз, за реку. Идут.
Зевнул широко, потянулся с хрустом, отворил ворота – первая подвода уже вползала в гору, влекомая кивающей на каждый шаг пегой лошаденкой. Дед Влас вышел на крыльцо:
-Матвей Матвеич, пойдем завтракать. А то ить не успеешь, закрутишься.
И то верно, дел сегодня много. Да и то одним днем вряд ли управятся – много дров в деревне, в каждом дворе запас немалый с зимы остался…
Матвей выбирал из чашки остатки каши, когда дверь скрипнула и в избу ввалился Никодим:
-По здорову, Влас Микитич. Привет, Матвей.
Дед Влас кивнул приветливо:
-И тебе не хворать, Никодим. Садись к столу, каша не остыла еще.
Никодим отказался:
-Спасибо, Влас Микитич, нет времени совсем. Дел у нас много. Давай мы пока твой скарб в подводу скидаем, да езжай с Богом.
Матвей подскочил, натянул овчинку, вышел вслед за Никодимом на двор, где пара старшаков уже складывали приготовленные к перевозке вещи. Каюр крутился тут же, пихая нос в каждый узелок – проверял, все ли правильно делают.
Быстро управились с погрузкой – не так и много вещей дед Влас решил с собой забрать. Подводу выгнали за ворота. Дед Влас вышел из дома, спустился с крыльца. Постоял немного, окидывая двор долгим взглядом, словно пытаясь запомнить. Затем повернулся лицом к дому, поклонился низко, перекрестил дом, перекрестился сам и пошел со двора, низко склонив голову…