Я раскрыл коробку и… ах, mon dieu[1], он и правда простил меня! Здесь было все: караваи, булочки, багеты, пряники, крендельки – словом, все, что он так заботливо присылал мне каждый первый вторник месяца, пока я еще не сошел с пути истинного! Этими булками он как будто без слов говорил, что все еще любит меня, что я все еще его сын.
Я вдохнул знакомый запах муки, дрожжей и корицы. Сколько же раз он будил меня по утрам, протискиваясь в комнату вслед за отцом, которому не терпелось утащить меня на кухню? Я рассмеялся, вспомнив, как однажды спрятался в шкафу и провел там целую ночь, окруженный старыми пальто, стопками чистого белья и шляпными коробками. Я надеялся, что уж там-то отец меня не найдет! Но он каким-то чудом отыскал меня, выкопал из-под груды тряпья и утащил к печи, чтобы понаблюдать за тем, как поднимаются обдаваемые жаром караваи. Вот же чудак!
Увлекшись воспоминаниями, которые накатили вдруг на меня со всех сторон, я и сам не заметил, как в руке моей оказался сдобный крендель. Все эти дни я практически не ел, и теперь чувство голода было просто-напросто зверским! Хрум-хрум-хрум – захрустел я. Интересно, что сейчас делает мама? Наверное, все так же волнуется за отца, хлопочет по дому и скучает по мне. Я отложил крендель и с шумным треском отломил кусок от длинного румяного багета. Хрусть-хрусть-хрусть. А Мускат? Милая сестричка, надеюсь, ты все-таки решишься сделать хотя перерыв в череде беспрерывных родов. Трое детей к двадцати двум годам! Это ж как надо… стараться. Я тихонько засмеялся и снова запустил в руку коробку. Я не мог прекратить жевать. Я ел и ел, пока что-то вдруг не стиснуло мне горло с такой силой, что я едва мог сглотнуть. Я сдерживался, как только мог, но все-таки потерпел поражение – слезы непонятной усталости, горечи, опустошенности и сожаления вдруг хлынули из моих глаз прямо на щеки, раздутые от напиханного в них хлеба. Я сидел на полу в магазинчике Джека, отрывал зубами куски багета, запихивал в рот печенье с изюмом, откусывал от воздушной мякоти круассанов, и ревел словно младенец, который вдруг понял, что его отняли от материнской груди не на время, а насовсем.
Моя рука наткнулась на коробочку с кунжутными кренедельками, которые я так обожал в детстве. Я схватил ладонью целую горсть, и захрустел ею так шумно, что у меня почти зазвенело в ушах. Старая лестница, ведущая в мою комнату, мамина улыбка, мучная пыль, кирпичная веранда, папин живот, бледное лицо Джереми, дымка тумана над речкой-вонючкой, пышущие здоровьем караваи, смех Пате, домик на дереве, потрескивание печи, раскрытые в сад окна и хруст, хруст, хруст, хруст, хруст… Воспоминания наполняли меня, грозя вот-вот перелиться через край. Они бурлили, словно пампушки в кипящем масле, до тех пор, пока в моей голове не вспыхнул свет. Не знаю, кто именно включил эту лампочку, но… спасибо, друг. Именно тебе я обязан величайшей догадкой, которая когда-либо осеняла мою гениальную голову.
Симфония хруста. Это все – симфония хруста.
[1] фр. мой бог