«Девочка вертелась змейкой на льду. Прыгала в аксели, парила арабесками, неслась беговым вдоль бортов. Юбочка с неровным краем и кровавым подбоем. Алая роза воткнута в, гладко собранные кичкой, волосы. Сочного карминного цвета помада на тонких губах… Она нервно и старательно исполняла программу. Волновалась и тревожилась за результат — ведь огромный стадион заполнен поклонниками. Нельзя их подвести. Музыка плыла волнами и фортепианными раскатами над рядами. Судьи следили за каждым полушагом, полу-вдохом. Где-то ближе к куполу арены, переминая кисти, впившись взглядом в ледовый пятачок. Сидела женщина — старая уже японка. То ли мать, то ли тётка, то ли бабушка, хорошо сохранившаяся. Жители страны восходящего славятся своим долголетием. Она пришла поддержать любимицу. И только. Так ей казалось… Но музыка, услышанная и принятая сразу в сердце — без переходников. Вывела память — вдруг, неожиданно, непредсказуемо — в давнюю юность. Она вспомнила то, о чём помнить не желала. И что — на это она крепко надеялась! — уже никогда больше не вернётся в её жизнь. Не должно! Не смеет! Ибо — вытравлено и под запретом!..
За неделю до свадьбы. Ей пришлось поехать в Порту. Город, о котором и слыхала-то она не часто. Не то что — видела. Но, волею несчастного случая, там оказалась её близкая родственница. В бедственном и плачевном состоянии. Вызволять было некому. Семья посовещалась и послала её. Свадьбу можно готовить и без невесты. И в первый же вечер юная японка, выполнив все возложенные обязанности, вышла из отеля прогуляться. Вечер был тих и нежен. Красавец-Порту манил холмистыми старинными улочками в брусчатке, с вывесками и фонарями на узкооконных, разноцветных фасадами зданиях. Терракотовые черепичные крыши веселили своей праздной нарядностью. Трамваи тарахтели совсем в двух шагах — так непросторны городские уличные хитросплетения. Атлантический океан — увиденный скоротечно, издали — внушал чувство величия мест. Поблуждав с час, она вышла к небольшой площади. Ещё загодя, музыка доносилась из проулка. И бойкая особа не преминула полюбопытствовать. Что же там?! На плохо освещённой площадке сидели музыканты и пела португалка. Чёрная шаль на плечах, карминовая помада, алый цветок у виска. Гитарные переборы и надрывное женское — будто плач, будто пульсирующая из раны кровь — более, контральто. Нежели выше. Заставили остановиться и прислушаться. К песне? Нет, скорее, к себе…
Чужая исповедь, стоны и слёзы. Что-то вскрыли и обнаружили. Внутри. И это «что-то» заболело и заплакало. И всё, доныне важное и первоочередное, померкло и отодвинулось. И грядущая свадьба, и выгодный жених, и радужные перспективы. Она стояла в толпе. Давилась солоноватыми, судорожными рыданиями. И исторгала своё житейское неведение, глупость и меркантильность. Отплакав, утерев покрасневшие глаза и распухший нос. Она змейкой выбралась из скопления слушателей. И побрела в гостиницу…
Через три дня невеста вернулась совсем другой девочкой. Отменила свадьбу, разругавшись в прах с роднёй. И уехала жить в другую страну. На атлантическое побережье…
Фигуристка выполнила — безукоризненно и высокотехнично — последний волчок. Зрители неистовствовали, судьи благосклонно улыбались. Старая женщина тяжеловато поднялась. Смахнула скупые слезинки со щёк. И, чуть прихрамывая и припадая на больную правую, побрела к выходу… Девочка с розой в волосах была её внучка…
Прожив на побережье — как никогда, счастливо и свободно. Через полгода она вернулась в дом. Сыграли пышную свадьбу. Родила двоих детей. Вырастила внуков, схоронила, так и не ставшего любимым, мужа. И никогда больше не позволяла себе слушать фаду. Оно рвало ей душу. И напоминало о слабости…»