В возрасте Христа мироздание повернулось к Лизхен задом.
Причем он у мироздания был такого размеров, что Лизхен оказалась в отделении челюстно-лицевоей хирургии с фейсом, превращенным в кашу из костей, мяса и крови. Понаехавшая в Москву Лизхен, по большому счету, отделалась лёгким испугом, когда ее освобождали от норковой шубейки во дворе дома, где она снимала свои квадратные метры. А ведь могли приласкать не только бейсбольной битой по лицу, но и всадить перо под ребро. Видно, напавший просто опасался порезать дорогую вещь и не стал связываться с откровенной мокрухой.
В общем, надругавшись, мироздание уложило Лизхен на больничную койку. И лежала она в ней долго, благо позволяла медстраховка конторы, на которую и пахала от рассвета до заката Лизхен. Причем контора могла даже позволить себе оплатить полную реновацию лица своей сотрудницы. В итоге Лизхен вышла на свободу ещё краше, чем была до встречи с битой. Но за ее обновленным фасадом поселились тараканы.
Безобидные, но - тараканы.
Лизхен теперь не переносила на дух Москву, не говоря уж о ее жителях.
Скажете, вокруг таких полно. Эка невидаль - нелюбовь к Москве. Выйди за МКАД и спроси первого встречного о его отношении к Москве... И не дай Бог заикнуться в комментах хотя бы о симпатиях к столице. Мало тогда не покажется.
И эти тараканы заставили Лизхен после больнички собрать вещички и сделать ноги из столицы в сторону малой Родины. Типа у себя дома и стены помогают, особенно когда их подпирают свои же тараканы.
А что вы хотели, когда за каждым московским углом Лизхен чудился очередной красавец с битой в руке?!
Малая Родина у Лизхен была напротив Оптиной Пустыни - через речку Жиздру и заливные луга по ее берегам. Рыбалка, русские просторы вдали от городского шума. Намоленное место, одним словом. Особенно в случае, если надо подумать о смысле жизни, разобраться в том, кто виноват и что делать дальше. Не только лишь все, но и Толстой с Достоевским не брезговали припасть к источникам духовного просветления в тех местах.
А ещё у Лизхен был родительский дом. Добротный, рубленный пятистенок. С вечным котлом из чугуния и трехдюймовыми стальными трубами отопления вдоль стен. Из недостатков у дома, в котором последние года три после смерти предков никто не жил, были только удобства на дворе и водяная колонка на дальнем конце улицы, замерзающая в январские морозы.
Приехав насовсем домой, Лизхен на выходное пособие от своей бывшей конторы начала обустраиваться. Первым делом она огородила свой участок глухим, метров трех забором из профлиста. Вторым - обзавелась собаками: не совсем породистыми ротвейлером и питбультерьершей. В компании-то с тараканами было хорошо, но хотелось кого-то более теплого. Притом, что внешностью собаки обладали устрашающей, по сути это были самые няшные создания на Земле. Сама детская непосредственность, ласковость и игривость. Наверно, сказывалась близость к Оптиной Пустыни с ее духовностью и святостью.
Когда столичный жирок в кошелке растаял, а картошка была посажена, Лизхен устроилась на работу в монастырь. Спустя год, то ли тараканы ее расслабились, то ли ещё чего, но в хозяйстве Лизхен помимо кроликов и кота появился законный супруг лет на пять ее младше. Что тоже хорошая вещь в доме, если уметь с ним управляться.
А где муж, там и молодая свекровь со стонами о том, что нехорошие люди охмурили ее ребёночка, который из Москвы подался по неразумности за духовным ростом в монастырь. Да заместо монастыря окопался у бабьей юбки.
И вот, серед лета на своем авто приехала свекровь, чтобы наконец-то познакомиться с невесткой.
Ну, знаете, при вечернем макияже, с не менее переделанным чем у Лизхен лицом, да с оттопыренным мизинчиком. Именно так, как приезжают москвичи к никчемным замкадышам. Разве что у свекрови на голове был платочек от Хермес.
Как никак святые места вокруг и следовало блюсти политес.
Плюс ещё у свекрови, когда она вышла из авто, припаркованного в дальнем конце улицы у колонки, под мышкой имелся йорк. Прелестный такой собачонок с бантиком на макушке и полированными коготками, да ещё в аромате дорогого шампуня. Вот прям призовой собачонок только что с выставки на Рублевке, где его хозяйке вручили не одну медаль за породистый экстерьер.
Самое забавное, никто при знакомстве друг на друга не рычал. Ни москвичи на аборигенов, ни аборигены на москвичей.
Невестка у ворот облобызала свекровь, та в ответ поморщилась, но изобразила поцелуйчики. Понятное дело, няшечные ротвейлер и питбультерьерша собачонку не обошли вниманием. Они из вежливости ткнули свои носы под хвост пафосного йорка и степенно отправились за дом. Чисто полежать в теньке под яблонями. Приличия-то с их стороны выполнены.
А новоявленные родственники отправились в дом, чтобы из вежливости перекусить чем Бог послал.
Застолье описывать подробно не стоит. Молодая картошечка, лучок, укропчик, запотевшая рюмочка с беленькой, жареная рыбеха с речки и так далее… Ничего особенного. И разговоры за столом велись обычные: про погоды на дворе и клёв на Жиздре. Под конец застолья свекровь вдруг обратила внимание, что рядом с нею нет ее йорка. Минуту назад, когда мимо нее проходил на улицу хозяйский рыжий кот, йорк был. А в данный момент – его нет.
- Жорик! Жорик! – позвала свекровь свою усладу.
Но собачонок не отозвался. Даже когда к зову гостьи присоединились сын и невестка, йорик молчал.
Аборигены осмотрели весь дом, заглянули даже в поддувало холодной печи и подняли облако пыли на чердаке. Вышли во двор, откуда сквозь глухой забор никто не мог никуда убежать. Во дворе дорогой собачонок тоже не подал голос. И видно его не было. Зато Лизхен с крыльца дома почти сразу углядела кота среди листвы на ветке яблони и своих собак, косивших глаза в строну Оптиной Пустыни, откуда плыл малиновый звон.
Обычно собаки так вели себя, когда нашкодят и собираются исповедоваться в смертных грехах. Свекровь заметила изменившееся лицо Лизхен, проследила ее взгляд и бросилась к ротвейлеру с питбультерьершей. Не добежав до собак пары метров, свекровь увидела капли крови на траве и возопила…