«Ах, как она бесилась. Когда слышала, хоть что-то про мою жизнь. Хорошее… Дорогое… Её выворачивало завистью и ненавистью. Наружу!.. Она снова принималась пить. И орать на любом углу, при всяком кутеже. Как он любит её. Как задаривает подарками. Как рассказывает ей про будущую житуху — весёлую и сытую… И каждый раз не забывала упомянуть, что они будут путешествовать по миру. Как он планирует!.. Скоро. Совсем скоро… Как только она отправит меня. На кладбище. Или в дурдом… На жизненную минималку. На окончательное унижение и крушение. Того, что ещё оставалось. Ею не оприходованное. В мечтах и фантазиях!.. Дура. Как есть, дура… Ничего из тех безумств — приторных и изначально пошлых — которые она напридумывала. Для них, «дико влюблённых, друг в друга!.. сходящих с ума, при едином касании тел!..» Какая тупая и мерзкая формулировка, учитывая, что говорила она о чужом. Мужчине. Так трещала она подружкам! Но всего этого, не только не было в планах Горних. Но даже — в мыслях у того. Чужого. Мужчины… Его мысли и всегда были в других местах. И возле. Другой…» — женщина поднялась со скамьи. Из корзины, стоящей рядом, вынула бутылку вина. Оттуда же, извлекла глиняную обширную миску с фруктовым ассорти. Большая гроздь винограда, пяток апельсинов, яблоки, груши, персики, гранат. Из террасного уличного холодильничка достала куски сыра, порезала на доске, разложила в тарелке. Свежий хрусткий багет, бокалы, пара бледно/серых льняных салфеток. На стол кинула хлопковую дорожку. Мережка по периметру, кружева рустикальные по краям. Синие вышитые курочки — в серёдке. Всё мило, уместно, неброско…
В начале дня ещё ничего не намечалось. А после трёх позвонила, приехавшая неделю назад, старинная подруга. Из страны дальней, повидать своих родных и знакомых. Позвонила и сказала, что отпуск придётся прервать. Образовались какие-то спешные дела, на новой родине. И перенесла встречу, коя предвкушалась дня через четыре. К вечеру прибыла, посидели в доме, потрещали о делах. Немножко сбрызнули спиртным, поужинали, перекурили. На долгие беседы — с ночными бдениями и опохмелкой с утреца — времени не складывалось. И многие темы остались — на потом. На следующий приезд. Но случайный вопрос, всё же вывел из тени темку, которую они пару раз обсуждали в «личке». И вопрос потянул за собой ответ. Ёмкий, чёткий, по существу. Без матюгов, слёз, надрыва глотки, потрясаний кулаками.
Они вывалились на террасу, раскинулись чреслами. Гостья устроилась в кресло-качалку. «Стоило лететь шесть часов, чтобы плюхнуться задом в такую же точно хрень. Какая у меня на лужайке, всеми забытая, на дожде мокнет, от солнца трескается. Мне такой благодати вовек не создать. Умеешь ты, мать, творить волшебства в обыдёнке! Талант!» Хозяйка присела на скамью. Но пока рассказывала преамбулу и уточняла общий ход, случившихся за последние двенадцать лет, событий. Поднималась не раз, ходила по выбеленным половицам мягкими маленькими голыми ступнями. Шифоновое платье — длиной, сильно ниже колен — при нервном шаге в голенях полощется. Обвивает фигурку — лиф, бёдра, ягодицы — словно хочет выставить в выгоднейшем свете. Прозрачно. Приглядись чуток — и все изгибы, впадинки и округлости — как на ладони. И бретелька кружевного тончайшего белья всё норовит на ключичке показаться, из-под спущенного рукава.
Вечер уже обволок прозрачными сумерками садовые перспективы. Поздние августовские цветы. Те, что пахнут исключительно под ночь. Томили пряными ароматами. С дальних лугов чуть тянуло сыростью. И веяло — с едва уловимой землистостью и горчиной — запахом влажной травы. Птицы — бойкие и говорливые днём — устраивались на ночлеги. Перекликивались и нечётно радировали. «Как ты? День был неплох. А что у вас? Да тоже не жалуемся…»
Подруга, слегка осоловелая, уставшая от хлопот и вороха новостей разного толка. Слушала внимательно. Глядела на пёстрые клумбы. Внимала окружный — казалось, иного мира — шелест, треск, всплески, клёкот. Иногда кивала головой, реже уточняла. И думала спокойно и отрешённо. «Да, Боже ж, ты мой! Какими надо быть с*ками. А главное — тупорылыми самонадеянными тварями. Чтобы не просто в чужое лезть. Оттяпывать. А именно, — в её…»
Чиркнула зажигалкой, затянулась: «Ты всё правильно сделала. Горжусь! Не то, что спуску. Им нельзя даже надежд. На этот «спуск» давать. Травить тараканих гербицидами. И всё тут!..»
Сладко потянулась — спинкой, плечами. Грудь развела пошире, коленки затёкшие распрямила. «Давай, ещё по последней. И я поеду. Уже…»