Мама будет сокрушаться и мама будет с удивлением вздыхать. В вопросе опохмела проявит холодную и решительную твердость. Это будет понимание и отказ. Будут витамины и кефир, и, если что, будет доктор на дом – но нельзя, не надо, нет. Ее утонченное красивое лицо с возрастом не постарело, а только, что вполне естественно, стало взрослей. Русый волос без единой паутинки седины, тонкая белая кожа и глаза, вмещающие море скорби. Но если мама улыбается, вокруг глаз у нее появляются маленькие добрые морщинки, мамина улыбка тоже широкая и добрая, безукоризненно белая и ровнозубая. Прозрачные глубоко вырезанные ноздри – прямой и тонкий, без горбинки, нос. Одни только руки маму выдают. По жилам проступившим на кистях заметно – в день рожденья этой женщины спрашивать ее о возрасте не стоит.
* Это одна из страниц романа, на который вы случайно или, может быть, неслучайно набрели в Дзене. Начало здесь, предыдущая страница здесь, продолжение здесь.
День рождения Авдеева заранее договорились встречать вдвоем – мать и сын. Не в том, разумеется, смысле, чтобы Авдеев решительно и только с мамой отпраздновал свой бёзник, а в том, чтобы матери, по такому случаю, он уделил бы отдельный вечер. Свечи, красное вино, торт-наполеон домашний, а что вышло? Вот друзья, которые не оставят и вот друзья, которые всегда о себе напомнят, Коля объяснял по телефону, уже на каком-то очередном флэту: «Вы поймите, тетя Аня, что он как Митя, Митя Карамазов. Как писал наш русский гений Достоевский: Митя козел и все на свете пропил, но отца-то он не убивал. И на каторгу готов пойти, хоть точно помнит, хоть был и пьяный, что отцовской кровью рук не обагрил». «Митя» в это время был невменяемый, поскольку тоник, когда дошло до джина, перепутал с пивом. – Нет поговорить с ним сейчас нельзя, – их бин больной, он пьяненькой лежал, но все отлично помнит. Нет, нельзя сегодня к маме, русская душа.
- Ну хоть кто-нибудь полил бы жабры! – сухость во рту из просто неприятной превращается в мучительную. Уборщица – тетка, прибитая неразрешимой жизненной проблемой, со злобно-унылым лицом и красноватым носом, с грохотом собрала кружки с влажной, ползущей по стенкам пеной. Покосилась, шмыгнула носом, махнула тряпкой, – вроде бы одет прилично, дорого, а сам какой-то немытый, на бомжа похож, да кто их теперь разберет, – неохота связываться. Авдеев тоже покосился, угол рта при этом в измученной, презрительной ухмылке – фурия. С утра, небось, уже раз десять приложилась к крантику. Мысли-лицедеи, медленно ползущие по сердцу…
Продолжение