Я не хочу жить.
Говорит это спокойно, но с долей вызова. Такие фразы всегда говорят с вызовом. Мол — переубеди меня. Видишь, я в отчаянии. Скажи мне, что все будет хорошо.
Ладно — говорю. А почему?
Мне, отвечает, больше не интересно.
Мы идем по площади Курского вокзала. Сейчас это почти центр города; в 19 веке Земляной вал даже не считался Москвой. Я пытаюсь представить, что здесь было ранее: воображение отправляет по правому флангу полупрозрачный экипаж с кучером.
Курский — вокзал в вокзале, дополненный вокзалом: объединенный с Нижегородским и перестроенный так, чтобы сохранить старую архитектурную часть внутри помещения. Во внешнем фасаде прослеживается влияние римского вокзала Термини. Около фасада киргиз торгует шаурмой, а цыгане просят на билет до Нижнего. Поезда гудят.
Поезд — гусеница железных коробок с биологическими организмами, движимая за счет «солнечного масла» - солярки — или янтарности — электричества (от ἤλεκτρον электрон — янтарь). Слово «поезд» древнее даже паровозов и обозначает «ряд повозок, сцепленных друг за другом».
Я не умная, я маньяк жизни. Всю эту информацию я узнала с помощью гугла за те две минуты, пока мой собеседник расписывал, почему ему больше не интересен мир. Пока наши тела совершали путешествие в двести метров, мой разум пробежался сквозь время от Древней Греции до Москвы 21 века с заездом в Рим.
Поэтому вернуться к изначальному вопросу было тяжеловато.
- Ты знал, что первый поезд с холодильником был создан, чтобы доставлять царю устриц из Севастополя?
- Чего?
- Нет, ничего, продолжай.
Он продолжает, и продолжает серьезно. Видишь ли, говорит, я устал. Красоты нет в мире. Люди злые. В Руанде насилие и рабство, у нас пакет Яровой и бюрократия. Погода — дрянь 9 месяцев в году, в остальные три все равно работаешь. Море последний раз видел на меме Вконтакте. Цены растут, полицейские не защищают людей, люди обманывают, предают и сорят на улицах.
Ага — говорю. Кажется, что-то прослушала. Подхватила бумажку на улице, выкинула в урну и засмотрелась на бездомного с улыбкой Хоттабыча. Он кормил голубей. В ноябре. У Курского вокзала. Вспомнила миланского старичка Тони, который уже 35 лет каждое утро пьет кофе в трамвайном депо, а в обед идет кормить кошек и голубей около стен замка Сфорцеско. На мой вопрос «зачем?» он тогда ответил: «А как иначе? Ведь они мои друзья»
- Дружба, любовь, преданность — все пустой звук, все кончается, - тем временем звучит у меня над ухом. - Любовь живет три года. Это правда.
Он неделю назад расстался с девицей. Встречались два месяца, собирались в отпуск. Девица была ничего, хотя и — на мой вкус — ханжевата, да малость амебна. Практиковала ЗОЖ, обращала в эту веру всех несогласных насильно. Моему собеседнику тоже досталось, хотя и не мальчик уже. За мат, говорит, лишала секса. Это и святого демотивирует.
Моя последняя пассия носила мальчиковские джинсы, через слово вставляла «п****ц» и вела себя в постели то как портовая девка, то как хрусталь. Я себя вела не лучше, и кайф от этого мы ловили такой, словно по венам пустили лунный свет. Я понятия не имею, чем она жила вне космических часов в коробке моей квартиры, но мне хватало того, что от наших взглядов лопались лампочки. О разрыве я не переживала совершенно; каждый человек — книга с историями, а я знатный книжный червь.
- Три года и никак иначе, - повторяет мантру собеседник. Я залипаю взглядом на хорошенькую студентку с букетом подсолнухов. Она улыбается Той Самой улыбкой влюбленной.
Если любовь живет три года, то у нас есть все шансы почувствовать ее раз десять за жизнь. С самых первых нот, которые дважды не повторяются с одним человеком: коктейль из эндорфинов, дофамина, фенилэтиламина, бешеное сердцебиение, мир клином на светлом образе и суперспособность летать на каблуках. Дальше, конечно, синдром отказа, откат; но потом — все заново. Как бы ни казалось, что «я всю жизнь буду одинок», это внушительное «заново» неотвратимо, как понедельник.
Если же нам выпадет одна карта из колоды, и мы до конца жизни решим идти с этим козырем, повесив кольцо на палец, штамп в паспорт и кодовый замок на трусы, то что может быть лучше ощущения родства, партнерства, надежности и уверенности в том, что тебя услышат? Только глубокое познание вселенной, которая спрятана в твоем человеке.
Оба варианта так хороши, что я даже не буду пытаться выбирать.
- У нас просто нет выбора, - подводит итог сумрачная тень человека рядом. - Дурные фильмы, дурные люди, дурная погода, дурные законы. На работу к десяти, старость в больницах. Я не хочу так больше.
А я хочу.
Хочу капучино, и покупаю его тут же. Пенка как облако, а кофе действительно дрянь. Хочу задать тысячу вопросов гуглу и яндексу обо всем на свете. Хочу на Кубу, смотреть, как толстая негритянка с фиолетовыми губами закатывает сигару на колене, смакуя шерри. И мне, в целом, наплевать, есть ли там такие негритянки и пьют ли они шерри. Хочу с парашютом прыгнуть. Бояться буду конечно, может, не сразу решусь. Хочу влюбиться - снова как в последний раз, выдать кучу ванильных стихов, получить пощечину и заново захотеть одиночества. Хочу огромную сцену — и хочу до нее дойти, дослужиться, вырасти. А это через боль, через пустые залы, через отказы, через тысячи книг, тысячи репетиций, миллионы мыслей. Через эту негритянку, эту любовь, этот гугл, этот парашют и этот полет без страховки, называемый «жизнь».
Я очень хочу жить. Даже если это значит, что — по закону баланса — дряни в моей жизни будет столько же, сколько и пряников. А их всегда поровну, даже если думается иначе. Фокус в угле зрения и внимании. Как у иллюзионистов. Если смотреть прямо — не видишь ничего. Но поверни голову — и вот она, магия.
- Какой смысл к чему-то стремиться, чего-то хотеть, если в результате все равно оказывается, что это не то? Вот я хотел в Тибет. С двенадцати лет хотел. И что? Сувениры продают. Вот я хотел свой бизнес. И что? Налоговая заколебала. И художником так и не стал... Несмотря на образование.
А ведь может не выгореть. Жизнь не контракт, который заключаешь, вчитываясь в мелкие буквы. Я тебе труд — ты мне успех. Я тебе бег по утрам — ты мне сто лет и на пятый этаж без одышки. Я книг по психологии начитаюсь и на диету сяду — а ты мне ласковую фотомодель в жены.
Да тебя может завтра трамвай переехать. Просто так. Как Берлиоза.
Но если сложить лапки — то ты и без всякого трамвая мертвый. И любая мечта — всего лишь набор слов, недостижима по умолчанию.
А если еще и глаза черными очками закрыть — то солнца вообще не существует. И копи лювак — просто кофе из задницы.
А если еще и сердце в сейф спрятать, то да — лучше не живи. Вернее, не существуй. Радости от того, что ты по земле ходишь, ни тебе, ни окружающим, ни этой земле не прибавится. Пока сердце в сейфе, оно своей функции главной не выполняет. А функция простая — любить. Необязательно человека. Просто любить.
- Дай сто рублей тому мужику, - киваю я на бездомного с голубями.
- Зачем? - искренне удивляется собеседник.
- Да просто так. У него нет, а у тебя есть. Тебе все равно не надо, ты помирать собрался. А он хоть выпьет. За упокой. Или хлеба голубям купит.
И знаете — не дал.
Но хлеба купил.
