О роли Джорджа Мартина в творчестве Битлз я узнал сравнительно поздно – с трехлетним опозданием (для ученика четвертого класса это был невыносимо долгий срок, «почти бесконечности мука») прочитав замечательную статью Переверзева «Битлз – лицо и сущность поп-музыки» в журнале «Музыкальная жизнь».
Разумеется, на тех немногих фото, что мог позволить мне мой пионерский бюджет, я отмечал постороннего человека, похожего на прибалтийских актеров, явно из другого поколения, несмотря на моложавый вид, и явно не случайного, судя по тому, как смотрели на него музыканты.
Его безымянное присутствие в записях Битлз, которые я мог послушать в гостях и под окнами, также не ускользнуло от меня. И мысленно, а позднее и вслух, я формулировал его следующим образом: посторонние, чуждые духу моды, приемы и элементы, которые, тем не менее, не смешат и не раздражают сопливого слушателя, но напротив, еще сильней привязывают его к удивительной музыке, которая будет звучать в его голове до гробовой доски.
Впервые мне так показалось, когда, по радио я услышал In My Life – словно за спиною у моднейших и ультрасовременных битлзов возник некто из позапрошлого века... еще больше меня поразило то, когда пьяненький субъект на соседней подстилке «один в один» продублировал губами клавесинную интерлюдию «пити-пити-пити» – хотите верьте, хотите нет, к середине семидесятых наши дороги пересеклись, и этот человек по моей просьбе пел свою русскую версию «Хэлпа», десятки раз изображая то магическое «пити-пити» во время совместных распитий.
Он послужил условным прообразом Виталия Ивановича Носова в моем мини-романе «Серый мой друг».
Джордж Мартин – лис и летчик при коллективном маленьком принце, в котором не меньше наносной пошлости, чем в повести Экзюпери. Ученый из «почтового ящика» периода холодной войны и масон-энциклопедист, современник Бенджамина Франклина.
Он ставил науку на службу волшебству, предавая магическому хаосу субстанциональность твердого знания.
Любопытно, что роль Брайена Эпстайна стала мне известна раньше роли Джорджа Мартина, но еще больше меня, помнится, поразило, что Сермяга в третьем классе уже знает слово... да-да, когда один юнец спросил его, а что это с ними за «старый жид»? – Сермяга, зная цену именам и словам, зная цену волшебству и знанию, степенно ответил:
«Ихний импресарио».
Покойный ударник Кецлах на мой вопрос о Джордже Мартине ответил более по-советски:
«Музыкальный руководитель».
Я поморщился – даже там без руководителей ничего не делается. Но четыре «двацулика» (один, как сейчас помню, был юбилейный) за картинку (такую же, только ч/б) отсчитал.
И было сорок пять лет назад. При Никсоне...
Граф Хортица, этот свет, оттепель, Москва