Штукатурщицы

Небо закатилось. Не закатИлось, а закАтилось. Словообразование такое...

А то один напишет "закат догорал" и глаз ему охота ложкой выдавить. А другой напишет "закат плескался в кронах", и хоть в Москву езжай. Чтобы подрихтовать. Или в Таганрог. Почему в Таганрог? Там Чехов жил.

Целебный город. Смотришь на него и думаешь — если Чехов смог здесь жить, то и я с закатом, который плескался в кронах, как-нибудь смогу. А вообще, закатилось, да. Лето происходило. Не скажу, что сирень, но сирень, не скажу, что аромат, но аромат, не скажу, что девушки в юбках, но две штуки были. Вася и Коля. То есть, Оля и Василиса. Нет, Вася и Коля.

Бывает такое — смотришь на Олю и думаешь — Коля. И с Василисами, которые Васи, такое бывает. Если вдуматься, на свете чего только не бывает.

Например, штукатурщицы. Я их на заводе встретил. Завод, это как пиз.ец, только завод. Организованный хаос. На тяжелом бетоне в касках надо, а все без касок, потому что +50. Ломики иногда падают. На той неделе Сергея Андреича пришпандорило. Кто-то ломик забыл, а плиту подняли, и он скатился. Я в метре стоял. Селяви, х.ли. Детство вспомнил. Бах — и детство. На "Каме" еду. Мечтаю о чем-то. О чем - не помню. Сейчас не мечтаю. Страшно. Начнешь, бывало, перед сном и сразу водки хочется. Это в детстве между мечтой и водкой пол экватора, а во взрослости — х.й да маленько. Две минуты, если рысью и без сдачи. Чудная штука — мера. В минутах можно, можно в километрах, а можно, например, в метафорах или книжках. Но проще всего в бабах. В любовях, то есть. Раз любовь, два любовь, три любовь, заколачивай.

Всё метафора и всё любовь, если приглядеться. Из-за той читал, из-за другой пил, из-за третьей брал себя в неуверенные руки. Выранивал, конечно. Если прикинуть, вся моя житуха — сплошное выранивание самого себя из своих же рук. Скользкий тип. И тяжелый. Маета. Будто гирю подсолнечным маслом облили. А главное — такая рутина. Глядишь потом на всю эту акробатику как бы сбоку. Это чё это? А это я себя держу в руках.

А это чё это? А это пальцы разжимаются, щас полечу недалеко. Не полечу, конечно. Ебн.сь просто. Поначалу серьезно воспринимаешь. Айяяй, .бнулся! Ужас. Айяяй, выбрался, молодчага! А потом привыкаешь. Вялость приходит и похуизм. Ебнулся. Ну и чё? Выбрался. А дальше? Ебн.лся-выбрался, выбрался-ебн.лся. Горки-то хоть и американские, а ездят по кругу.

Тридцатник стукнул. Выбрался. Зашел на круг. Раньше новизны искал, а щас...

Где и кто ее видел, эту новизну? Цинизм. Можно пить, можно не пить, можно любить, можно не любить, можно жить, можно подохнуть. Для мироздания, которое я в настоящий момент представляю, это не имеет никакого значения. Недолговременное соединение белков, жиров, фосфора и углеводов или завали-ка ты ебальник, мой исключительный друг. Или подруга. А штукатурщицы молодые. По двадцать два. Из учаги, с пылу с жару. Кулемы. Я автоклаву чистил, когда их заприметил. Смотрю — новые лица плиту хуячат. Подошел. Закурил. У нас на заводе так устроено — если рядом с тобой кто-то закурил, ты тоже закури. Иначе где лень и солидарность? Без лени и солидарности на заводе не.уй делать. Особенно на первом производстве.

Короче, девки закурили.

Раньше все на "Яве" красной сидели, а щас "Филип Моррис" долбят.

Филипку, если по нашему. Без пятнадцати сто рублей потому что. Три касика в месяц. Тридцать шесть за год. Пол Турции в приключенческом эквиваленте. Или двадцать минут ежедневного нихуянеделанья на заводе.

Последнее кроет все резоны.

— Вы чё тут?

— Так это...

— Зря. Меня Костя зовут.

— Оля.

— Василиса.

— Коля и Вася. Ясно.

— Сам ты Коля.

— Поддела ты меня.

Брюнетка и блондинка. Коля брюнетка, Вася блондинка. Вася симпатичней, Коля поинтересней. Такое бывает. Вася — молчок, но глаза.

Коля трындит, а правая бровь недощипана. Вася мяконькая, жопа сквозь робу пробивается. Коля в плечах широк и с подбородком.

— Пивка надо хапнуть.

— Сейчас, что ли?

— Ага. С Демкиным. Традиция такая. Николай Иваныч завсегда выпивает с молодыми штукатуршицами. Он меня и прислал. Чтоб вы сразу к нему шли после обеда. Секретарю скажете — пиво пить, Раисочка в курсе. Ясно?

Вася кивнула и зарумянилась. Сдоба учажная. В глазах Коли плескалось сомнение. Я подбавил железа.

— Не вздумайте опаздывать. Демкин терпеть этого не может. Вы сколько уже на заводе?

— Второй день.

— Вот. Уже второй день, а у директора не были. Вам бригадирша ничего не сказала?

— Нина Степановна?

— Нина Степановна. А знаете, почему?

Коля стряхнула пепел щелчком и затянулась. Вася спросила тонким голоском:

— Почему?

— А ревнует. К молодости вашей, к свежести. Вот и пришлось Николаю Иванычу меня посылать.

Коля смотрела пристально. Ее и без того грубоватые черты решительно затвердели.

— А ты кто?

— Дед Пихто. Доверенное лицо.

— Стукач, что ли?

— Дура. Футболист я. Лучший нападающий завод. В прошлом году кубок взяли. Я на последних секундах победный гол в подкате забил. Николай Иваныч мне квартиру подарил. На, говорит, Костян, квартиру, не дрейф. С такой правой все у тебя сложится. Рыбачим с ним иногда. На той неделе судака брали.

Вася потупилась. Ей стало неловко за наглую подругу. Лучший нападающий завода, а она дерзит. Зато Коля продолжала глядеть волком. Когда я вру от чистого сердца, мне верят. Я как иллюзионист, только ртом. Знаете, что главное в иллюзии? Вовремя уйти.

— Ладно. Думайте сами. Наказ я передал. Пойду, бетон стынет.

И ушел. С независимым видом. А через час обед. Формовка раньше уходит, а обедает столько же. Потому что лом не шпатель. А я похавал и на лавку прилег возле заводоуправления. Минут через пятнадцать Вася с Колей нарисовались. Смотрю — спорят. По всему видать, Вася хочет идти, а Коля остерегается. Какие же, блядь, дуры. Всё. Решились. Щас двинут под Раисины молотки.

"Мы к Демкину, пиво пить. Чего?! Пиво пить. К Николаю Иванычу. Да я вас, курвы..."

Надо это слышать. Люблю трагикомедию. Почти забытый жанр.

Зашел следом. Прохладно, ништяк. Заводоуправление мавзолеем Демкина называют. Интересно, у Ленина тоже прохладно или так себе?

Поднялся на третий этаж. Еле успел. Выглянул в коридор, а Раиса их уже х.ячит. Гром-баба. Пиз.ых-пи.дых.

— Какое пиво?! У вас что в головах?! Пошли вон на рабочие места! Не-мед-лен-но! Вооон!

Коля с Васей побежали. Быстро так пошли, с бошками в плечах. А я вниз скатился и снова на лавку лег. Там такая лавка, за акациями, ее с дороги не видно. Я даже, бывает, сплю. Лег, закурил. Теперь Коля с Васей будут меня искать. Я их враг. Надо отомстить.

Мстить они пришли под вечер. Я не скрывался. Отложил лом и уставился.

— Ну, что? Сходили к Демкину?

— Сходили.

Говорила Коля. Вася только вздрагивала ноздрями. Так лошади на ипподроме всхрапывают перед забегом. Ипподром мы, кстати, прое.али.

С пермской непринужденностью.

— И чё? Попили пивка?

— Я тебе шас у.бу.

— Не. Разве что словесно.

— Зачем ты...

— Шутил. Перегнул децл. От.уярила вас Раиса?

— С.ка ты. Я чуть от стыда не сгорела.

— Сука и есть. Я всех новеньких так обуваю, не кипишуй. Давайте так... Я пивком проставлюсь, а вы меня простите? Вы ведь умеете прощать?

— Чё?

— Прощать умеете?

Вася вспыхнула.

— Я — умею.

— А ты, Коля?

— Я — Оля.

— Да какая разница?

— Большая, Кира.

— Щас неплохо было. Полдевятого у проходной. В "Сюрпризе" затаримся и в сосновом бору посидим. На остановке. Там обычно никого.

— Мы подумаем.

— Да уж пора бы...

Когда я вышел на проходную, штукатурщицы уже стояли там. Все заводские тарятся в "Сюрпризе". Никакого сюрприза этот киоск не представляет, просто он ближе всех к заводу. Жизнь формовщика проста.

Отх.ярил смену, взял три "Амстердама" в "Сюрпризе", всосал на лавке, пришел домой, уснул на лице. Потом пенсия, если подфартит. Или, наоборот, неподфартит. А дальше по известному маршруту — Старцева, храм, "Северное". В ПАЗике на полу. Материальных причин вести такое существование нету. Остаются только нематериальные. Смеху.чки да пиз.охахоньки. Ирония. Сарказм. Секс. Или хотя бы чутка побугуртить.

Если не раскрашивать житуху подручными средствами и как бы изнутри, снаружи ее точно никто не раскрасит. Хорошее исходит из нас. Не хорошее, как мораль или, там, нравственность, а как не скучное, не монтонное. Потому что скука и монотонность есть наивысшая ху.вость. Ху.вей только х.й в жо.е.

На остановке возле завода, когда все зспэшники разъедутся, только скорлупки от семок, а больше никого. В киоске я взял десять бутылок "Амстердама", чипсы, сыр-косичку и пачуху Филипки. Пришли, сели.

Извиняться, говорю, щас буду. Виртуозно. Любите, спрашиваю, кунилингус? Любят, но краснеют. Виню в этом путинский режим. И патриарха. Коля мою трепотню проигнорировала.

— Зачем ты отправил нас к Демкину?

— Тебе честно или красиво?

— Честно.

— Могла бы и не выбирать. У Паблито везде побрито.

— Чего?

— Не парься, это из рассказа. Два момента — скука и милосердие. Жалко мне вас. Думал, уволят. Никого не увольняют. Третий раз шучу. Раиса, сука, только орет.

— Стоп. Если на заводе так плохо, почему сам не уходишь?

— Я — масло отработанное. Меня только по форме размазать. Устал, тоска. А вы еще в продавцы сгодитесь. Хотите в продавцы?

— Соплежуй ты.

— И пи.долиз.

— Чё?

— Задолбали. Давайте пить.

Пивнули. А трубы горят. Одну дал, вторую, третью. Нормалек. Лобная легость. Пи.ди, трещи, лезь целоваться. Смотрю — камазисты идут.

Камазисты — редкие с.ки. Это профессиональное. Вы замечали, что среди шоферюг дохренища сук? Карбюратор, видимо. Или потому что бензин дорожает.

— Это кто там идет?

— Наши камазисты, Колян. Те еще падлы.

— Они к нам идут?

— К нам.

Внезапно Коля просияла.

— Я им скажу, что ты пи.долиз.

— Какая мощная месть. Говори.

— Ты только делаешь вид, что тебе наплевать.

— Ты меня раскусила. Не говори им, пожалуйста, что я такое сказал. Не выдавай меня. А я тебя в лесу поласкаю. Хочешь, я тебя в лесу поласкаю? Встану на колени и поласкаю?

— Нет! Псих больной. Сейчас они подойдут, и я им всё скажу.

— Коль... Блин, Оль! Может, не надо?

— Надо, Василиса. Поделом ему.

Я отвернулся. Меня это забавляло. Если честно, я специально эту фигню затеял, чтобы забавляться. Подошли камазисты. Великолепная четверка баранка.бов — Женя, Витя, Дэн и Лёня. Коля сразу взяла мудака за муди.

Это я так быка и рога отмываю, чтоб вы понимали. Люблю отмывать ху.ню.

— Вы с завода, да?

Мужики чутка опешили. Ответил Женя.

— Да. С Камазов.

— А вы вот его знаете?

— Знаем.

— А вы знаете, что он пи.долиз?

Не знаю, чего ожидала Коля. Думала, наверное, что камазисты воскликнут "ах, он пиз.олиз!" и навалятся на меня всем скопом. Дура все-таки.

— Нам похер. Тут занято. Мы пойдем.

И камазисты пошли. Коля подофигела. А мне стало скучно. Я уже четвертую бутылку всосал.

Поэтому я взял Колю за подбородок, сжал и говорю:

— Думала этих уе.ков на меня натравить? Думаешь, я им бошки не оторву? Ты кто, бл.дь? Вот просто — ты кто?!

— Оля я. Отпусти меня. Пожалуйста.

— Оля-х.еля. Смотри!

Камазисты отошли недалеко, и я легко их догнал. В прыжке воткнул правую ногу Жене в почку. Подсек Дэна. Выписал двойку Вите. Лёня побежал. Алягер, ком алягер! Ссыкло вонючее.

Всех троих я запинал. Пинал и прямо веселился и хохотался. При зрителях бабского пола это не то же самое, когда в слепом переулке. Одно удовольствие ху.рить. Не день, а сказка. Я прямо чувствовал, как они зырят. Спиной, боком, х.ем набрякшим. Самочки. Пез.ы юные. С обеими буду жить. Еб.ть во все щели. Обучу, воспитаю под себя. Господин людей и птиц. Пох.й вообще на всё. Завод не завод, мечты не мечты... Бог я. Как есть — Бог. Когда пойду долиной смертной тени, долина смертной тени зацветет. Не надо мне ля-ля. Вернулся. Аккуратно шоферюг приложил. А Коля с Васей съеб.лись. У заправки вон бегут. С туфлями в руках.

Босенькие. Ладно, думаю, утром на смене словлю. Не словил. Не вышли. Обе. И правильно. Нех.й молодежи на нашем заводе делать. Тут и без них есть кому темена под ломики подставлять. Весенние обострения. Какой восторг, боже мой! Чтобы я без вас, ебан.тых, делал?

Павел СЕЛУКОВ