Мне понадобилось два дня, чтобы наконец набраться мужества и сесть на поезд до Пон де Шерв. Черт побери, это был самый смелый поступок в моей жизни! Я знал, что не просто еду в родовое гнездо, пропахшее булочками, корицей и мускатом. Как ни крути, а мне придется признаться во всем и, вероятно, разбить сердце человеку, который любил меня гораздо сильнее, нежели я того заслуживал.
Да, я ехал к отцу.
Шипя и отдуваясь, поезд прибыл на платформу. Я был единственным пассажиром, который вышел на станции «Пон де Шерв», да это и не удивительно: в то время наш городок и отмечали-то не на каждой карте. Дорогу до дома я прошел пешком. Удивительно, как изменился город! Или же изменился я сам? Неужели эти улочки всегда были такими узкими и пыльными? И разве шпиль городской администрации не протыкал небо? Так почему же сейчас он едва-едва достает до верхушек тополей? Все вокруг было каким-то… бедным, пыльным, невзрачным. Словно я смотрел вокруг сквозь заляпанное грязью стекло.
Треньк! – звякнул колокольчик входной двери. Едва ступив за порог, я оказался в крепких объятьях знакомых ароматов. Весь дом спал, и к выпечке утренней партии хлеба еще не приступали, однако запах дрожжей, запах теста все равно витал в воздухе. О, дом, милый дом…
Отец уже был на кухне. Я заглянул за порог и увидел, как он, крякнув от удовольствия, ставит на стол опустошенную рюмку. Ха-ха, неужели апельсиновой ликер?
- Пап… - тихо позвал я.
Отец подскочил, словно я ткнул его вилкой в мягкий бок, и торопливо засуетился, пытаясь незаметно спрятать следы своего преступления, а затем…
- Бенджамин? Сынок… Это ты? – он ринулся ко мне через всю кухню, заключил в объятья и громко засмеялся. – Вот так сюрприз! Люсьена-а-а! Он здесь! Он приехал! Это Бенджамин!
Через мгновение наверху захлопали двери, застучали по полу босые пятки и в комнату ворвалось семейство Лавелло: радостная мама, неожиданно похорошевшая Мускат, кислый Бриош с беременной женой, трое их шустрых сыновей и угрюмый Патэ, который, как оказалось, недавно расстался с девушкой и сильно растолстел. Они обнимали меня, хлопали по плечам и радовались мне, как долгожданному, как родному. И с каждом их «Братишка!», «Сынок!», «Дядя Бенджамин», «С возвращением!» мне становилось все хуже. Я не чувствовал, что заслужил их радость и их любовь, потому что, откровенно говоря, вспоминал о них не слишком часто. Да чего уж там, не вспоминал вообще…
Гадко.
Ох, как гадко было у меня на душе. И, кажется, все они, даже дети, почувствовали это, потому что вдруг притихли, словно убавив огонь свое радости до едва заметного огонька, дрожащего на кончике фитилька.
Мы сели за стол, и я во всем им признался. Всхлипывая и давясь слезами, я рассказал о Джеке, о том, что бросил школу пекарей и кондитеров и, конечно, о музыке. Я видел по их лицам, что они потрясены. Особенно отец. На лице его удивление и недоверие постепенно сменялись разочарованием, а затем упрямым нежеланием признавать поражение и гневом.
- Ты хочешь сказать, что не станешь пекарем? – наконец, выдавил он, вперившись в меня взглядом.
- Нет, - ответил я.
- Но это невозможно. Люсьена, твой сын сошел с ума. Он несет какую-то чушь! Ведь мы с детства знали, что его место здесь, на кухне, рядом со мной.
Я не знал, что ответить. Молчали и остальные.
- Нет, я отказываюсь в это верить! А как же знак? У тебя на ягодице. Господь сам отметил тебя. Ты пекарь, Бенджамин, ты пекарь!
Отец выглядел так, словно мир рушится у него на глазах! Он был потрясен и раздавлен. Остальные члены семьи тоже выглядели оторопевшими и потерянными. Один Пате улыбался, и я вспомнил, как в одном из писем мама писала, что он уже давно помогал отцу и мечтал о пекарне. Что ж, хоть чье-то сердце уцелело после моих слов…
- Бенджи, - позвал меня отец. Я посмотрел ему в глаза и увидел там столько мольбы, столько надежды… Но что я мог сделать!? Я не мог стать пекарем! Просто потому, что это был бы не я, понимаете?
Я отвел глаза первым, и отец, не сказав больше ни слова, тяжело поднялся со стула и вышел из кухни.