– Николай Максимович, какое образование вы бы хотели получить сейчас, если была бы такая возможность?
– Наверное, если бы все бросить, то я бы начал серьезно изучать иностранные языки.
Я люблю все понимать досконально. Сам я говорю на грузинском, французском, но все это коряво, все спонтанно. Я понимаю много на английском, иногда могу даже что-то сказать, но это все не то. Надо было языки изучать в детстве, сейчас уже время упущено.
Мне бы очень хотелось говорить на французском, итальянском, немецком и английском языках только из-за литературы. Например взять роман «Ромео и Джульетта». Пастернак, Щепкина, Радзинский – каждый видел и чувствовал это произведение по-своему.
Допустим, если кто-то сравнивал оригиналы сонетов с переводами, то это вообще разные произведения. Конечно, хотелось бы прочитать, о чем писал Шекспир. Но для того чтобы это прочитать, надо выучить язык тех лет.
Что интересно – многие по сей день не знают, что в произведении «Война и мир» – «мир» не только в качестве «мира в мире», а это еще и в качестве всего сущего вокруг. Поэтому на другие языки это очень сложно перевести, ведь это два разных слова.
А если взять такое произведение как «Собор Парижской Богоматери», то, к сожалению, русские переводчики неправильно перевели название. По-настоящему он называется «Богоматерь Парижа», потому что у автора аллюзия, что она непорочная, чистая. Но внутри произведения есть отдельно глава, которая называется Cathédrale Notre-Dame de Paris.
И вот когда я стал говорить на французском, понимать их юмор, когда узнал, как много произведений по-другому мы воспринимаем, мне стало очень грустно, что я не могу сесть и досконально в это вникнуть.