— Ну что он там, родился?
Он родился. 32486 часов непрерывного, без выходных и отпусков, творения. 62 увесистых тома, вобравших в себя сюжетные перипетии всех возможных одиссей, илиад, заветов, драм, трагедий и баллад; тысячи полотен, рисунков, скульптур, шрифтов — во всех мыслимых техниках, какие изобрело или не успело изобрести человечество; гора партитур; техническое и научное наследие... всего не перечислишь. Семь лет заточения, изнурительного, изматывающего созидания на благо будущего.
От него оно зависело, это будущее. На кону само гордое именование — человек. Он пронес его как знамя и вынес из огня забытья и не дал погрузиться в холодные объятья одичания. Если бы не он, культура, а значит — цивилизация, оказались бы перед лицом неумолимого и постыдного истирания человеческого облика.
И в один прекрасный день как отрезало. Впервые за эти нескончаемые годы (нескончаемые, но такие быстрые) он с самого утра не смог выжать из себя ни капли новизны, ни знака мысли, ни мазка красоты. А скоро уже обед!
Так было это ново: делать ничего! И что его более всего изумляло — он не испытывал стыда. Да, он понимал — но именно сознательно понимал, — что не дожал по стольким направлениям, не закрыл столько лакун, и... вот не мог, и всё. «Я внутренне мёртв!» — как-то неуместно торжественно восклицало в нём якобы мёртвое нутро.
— Вы родились, Пендерецкий, поздравляю! Прошу на выход.
— Не шутите так: это прискорбно: я слишком переоценил себя.
— Да ладно. Обувайтесь, выходите уже.
«Конечно, теперь им не нужен такой импотент. На помойку!.. Не по силам человеческому уму то, с чем и не всякий бог справился... Что-то удалось — крохи. Уродливые крохи — зерна, из которых вырастут уродливые всходы... Хорошо, если потомки не проклянут, не посмеются... Ах, да какие там потомки?!. Ого!»
В кабинете горел свет! Начальник только что говорил по телефону! И... кондиционер!..
— Вот ваши вещи, документы, наличные и безналичные деньги, уважаемый Пендерецкий... Начните жизнь с нуля. Желаем вам всем нашим коллективом обрести долгую, теперь счастливую..
— Подождите, это что ж такое? Последствия Катастрофы нивелированы... Это я? Это потому что я?.. — Пендерецкий растрогано прослезился.
— Да ну, полноте. Вы тут никаким боком. И Катастрофы никакой не было. Присядьте: вы сейчас должны кое-что услышать... возможно, неприятное... Итак, начну издалека. Что, по-вашему, человеческое творчество, мысли там, идеи, не знаю, произведения всевозможные, а, Пендерецкий? Это от-хо-ды. Шелуха. Это как куски мрамора ненужные, отсекаемые скульптором. Ключевое слово — «ненужные». А что нужно? Правильно, Пендерцкий: внутренняя сущность человека. Она не-ви-ди-ма. Ее нельзя выставить в галерее, установить на полочку, показать людям. Она невоспринимаема тактильно и визуально. И это главное, чем занимается скульптор (коль скоро мы взяли такую аллегорию)... Улавливаете?
— Простите, не очень.
— То, что вы там наделали «на благо грядущего и текущего человечества» — шелуха. Ше-лу-ши-ца. Уехало во вторсырьё. Но! Вы-то — вот он! С Днём рожденьица!.. Вы выдохлись — полностью. А значит, «ненужные куски камня» с вас сброшены — как кокон, из которого родилась прекрасная... прекрасный человек. Вот!.. Начнёте жизнь — с сегодняшнего дня — как замечательный образчик...
— Послушайте, какая новая жизнь? Мне уже сорок три!..
— И что?.. Ну (простая математика!), вам еще, по статистике, очень просто дотянуть до шестидесяти (а то и дольше). Лет двадцать протянете! Не сочтите за цинизм, но... Вот вспомните себя двадцать лет назад: совершенное дитя, верно? Как сильно вы изменились с тех пор? И не раз ведь, да? Двадцать лет — это несколько жизней, не то что одна!..