Был один очень занимательный случай в жизни Петра Никифоровича. Он любил его рассказывать своим друзьям под стопочку беленькой, своим детям на ночь, а потом уж и внукам.
А дело было так…
Была ночь уж на дворе, далеко за полночь. Вбегает Пётр Никифорович в дом и кричит:
— Черти! Черти к себе утащить хотели!
Тогда и мамка с папкой по земле ходили ещё, жили все вместе в большой их избе, жена Петра, Нинка, с ними. Хозяйство держали небольшое. Всё как у всех было, да только большой Никифорович выдумщик был. Как эти слова семья от него услышала, головами лишь покачали, рукой махнули и разбрелись по своим делам, поздно ж уже было. Не отчаялся Никифорович, всё равно жену выловил и давай рассказывать. Мол, заработался он в колхозе, возвращался один, через поле. Луна нынче взошла высоко. Ярка, полна, освещает так, что всё как днём видно. Идёт Никифорович, песни себе под нос поёт, ветерок еле дует, свежесть такая. Радость, а не вечер! Вдруг слышит — позади едет кто-то, колёса скрипят, лошадь фырчит, копыта цокают. Удивился он, ночь на дворе, кто в такую темень едет куда-то? Обернулся, видит: телега старенькая, с одной лошадкой, ведёт её мужичок небольшой, непонятный. Весь в лохмотьях каких-то, в ватнике (в июле месяце!), да сапогах протертых. Лица не видно, шапку натянул, только борода торчит. Поравнялись они, мужичок и спрашивает:
— Ты, куда, товарищ, путь держишь?
— Да, вон, в деревеньку свою, Турдеевку иду.
— А нам по пути! Садись уж, подвезу. Час поздний уже, до дома ещё позднее доберёшься.
Пётр сразу же обрадовался — ишь, как подсобило-то, ногами ещё километра два идти. Сел в телегу, прилёг позади своего извозчика, звезды рассматривает, травку жует, хорошо. Спрашивает Пётр:
— Ты чего так поздно-то едешь?
— Да вот, из города, к семье путь держу.
— А что за семья-то? Я их поди знаю!
— Матрёна, жена моя, да дочка Маруська.
— Не из Турдеевских, что ли?, — удивился Пётр, — первый раз слышу!
— Да, из Черновки мы, от вас через реку деревенька.
Кивнул Пётр, сказал где его высадить, да и дальше едут. Едут всё, да едут. Прийти бы уже успел, а они всё едут. Спрашивает его Никифорович об этом, а мужичок ему:
— Так окольными путями едем же, дорога здесь ровнее, а с меня колёса того и гляди выпадут.
Кивнул Никифорович, и дальше звезды смотрит, сморило его, в сон клонит, но вон дома уже видно, да только мимо них они едут, к мосту на Черновку. И тут Петра Никифорыча осенило:
— Черновка же ещё по весне сгорела вся, половина деревни померла, чего ж ты там забыл? Не слышал, что ли? Мужик ночью в баню пошел, заснул там, баня загорелась, а за ней и вся деревня.
— Так убегали в спешке, может и оставили чего. Да и домов половина цела осталась.
— Ничего ты даёшь! Ночью на погорелье идти, я бы там ночью от страха Богу душу отдал!
Слова последние он и договорить не успел, как по уши в воде оказался. Ни телеги, ни мужичка, ни кобылы его – один Пётр в воде, а где и не понятно! Давай выплывать скорей, речка узкая, но глубокая, холодно жуть! Вылез на берег испуганный, увидел деревню, да и пошёл к ней. Подходит ближе и видит: дома-то — черные всё, у того крыши нет, у сего и вовсе половина дома отсутствует. Не на ту сторону он выбрался, надо назад. Встал отдышаться, но тут Никифорович смекнул, что не так что-то. В телеге он ехал — тишь да гладь была, а сейчас будто буран вокруг. Осмотрелся: ветра нет, а у деревьев макушки к земле аж склоняются. Да и галдёж поднимается какой-то: воет кто, треск вокруг, щелчки ещё, звуки непонятные. И тут в остатках одного окошка огонек загорелся, слабенький, тускленький. Потом во втором такой же, и в соседнем доме ещё. Один за другим, появилось этих огоньков видимо-невидимо — горят они все вместе, аж глаза болят.
Тогда-то Никифорович совсем трухнул, побежал что есть мочи к реке, а вокруг всё гудит, шумит, чуть ли не в ушах крик стоит. Добежал до реки, прыгнул, да не смог, в брод упал. Еле выбрался, весь мокрый, от холода зуб на зуб не попадает, а Никифорыч всё равно бежит — боится. Только от страха всё бежать и может. В боку колет, сердце бьётся – мама не горюй! Смолкло всё, тихо вокруг стало, уж его деревеньки дворы пошли, а он всё дёру даёт, до самого дома, будто гонится за ним кто. Дверь распахнул, та чуть с петель не слетела, жена ахнула — муж весь красный, отдышаться не может, вода с него пол заливает. А он и кричит:
— Черти! Черти к себе утащить хотели!
Нинка сначала убедить мужа пыталась, что в телеге он закемарил и выпал, и никуда мужичок не исчезал. А Черновке никакие это не черти были, показалось ему. А огоньки? Так поди тот мужичок и был. Но Пётр Никифорович был непреклонен, знал он, что черти это были и никто другой. Вздохнула жена его, лицо рукой подпёрла и говорит:
— По что ж я за тебя, дурака, замуж-то вышла?
Отругала она его, что в воду полез, да что побасёнки свои опять рассказывает. Да вот сама с тех пор, как мимо реки, где раньше мост на Черновку был, проходила, перекрещивалась, для душевного спокойствия. Знала ж она Матрёну Ивановну, дочку её, Маруську, и мужа — Ильича. Матрёна с Марусей в том страшном пожаре померли, а Ильич в ту же ночь, как семья погибла, исчез. Выехал из райцентра, с тех пор не видел никто ни его, ни лошадь его, ни телегу, куда делся — не понятно. Вот так и пропала целая семья. Но Никифоровичу она не рассказала, мало ли, вдруг ещё чего выдумает. Не дело это! Да и зачем ему знать, что никакой мужик проехать на телеге в Черновку не мог — после пожара мост разобрали за ненадобностью.
Если вам понравилась история — поставьте палец вверх, так истории на канале появятся гораздо быстрее ;)