В пост пошел. И в кофейню. Одновременно...
Не знаешь, что делать, подбавь абсурда, я так считаю. Пост у меня тотальный. При полном отсутствии еды. Люблю суживать потребности. Еще позавчера хотел на море, кубинскую сигару и Бейонсе, а сегодня вполне достаточно бутерброда. Салями=счастье. Это как после бокса. По лицу не бьют и вроде как уже праздник. А в кофейне, знаете ли, едят. А когда двое суток не ел, запахи материализуются. Вот сырный суп по воздуху плывет. Вот брускетты. Вот телятина под соусом терияки. Привет. Не привет, конечно. Стойкость.
Я в кофейню "Друзья" хожу. Там диваны. И официантки подмигивают. С голодухи чего только в голову не лезет. Например, вот уставиться бы в одну точку, а затем очнуться и сказать на весь зал: "Кто я? Где я? Что происходит?" А потом заорать — сатана! И телефон в окно швырнуть, и забегать по залу, и в стену башкой, и на пол — брык! Что, интересно, за этим последует? Перформанс такой. Или хэппиненг. Или акционизм. Не знаю.
Не исполнил, конечно. Постеснялся. Кофейка заказал. Сижу - озираюсь. А с кофейка штырит. Сытый ты его только ртом пьешь, а голодный как бы еще и носом. Две чашки получается. А меня когда штырит, я делаюсь непосредственным.
Загадочное слово — непосредственный. Сразу думаешь — с посредственностью бы сначала разобраться, а потом уже... Не потом. Прямо сейчас, сию же минуту. Не-по-сред-ствен-ный! О, как! Я. И чего? А херня в голове и мудачества, вот чего. Христос, думаю, за меня умер, а я...
А потом думаю — тише, тише, бармен смотрит. Причем тут бармен? А Христос? Познакомиться, может, с кем? И что? А главное - с кем? Не-по-сред-ствен-ность! И почему здесь стены не обшиты мягкими тканями? Какая сволочь допустила такое упущение? Когда про человеческие мягкие ткани думаешь, как-то неловко. Каннибализмом отдает. А когда про мягкие ткани в принципе — нормуль. Это как просто лошадь и лошадь вообще. Ну, вы поняли.
Смотрю — пицца плывет. 30 см в диаметре. Барбеккю. Вдруг парень зашел. Ни с того ни с сего. Зашел и сел. На столе было: салфетница, меню лежачее, меню стоячее, крошка. Не крошка, как детка, а хлебная. Пригляделся. А он стоячее меню по центру стола поставил, лежачее в десяти сантиметрах справа, салфетницу в десяти сантиметрах слева, а крошку строго посередине расположил и смотрит на нее, как маньяк. И как реагировать? Официантка подошла. Парень кофе заказал. Принесли. А он кружку ровно за крошкой поставил и пьет с интервалом ровно в тридцать секунд. Я не поленился, по часам замерил. Я писатель, я наблюдательный, мне можно. Тридцать секунд — отпил, тридцать секунд — отпил, тридцать секунд — отпил. Страшная последовательность. Встревожился.
Щас, думаю, допьет и какую-нибудь женщину в подворотне задушит. Или мальчика. Или кошку. Или палить начнет из израильского автомата Узи. Под ложечкой засосало. За ним пойти? А если он далеко пойдет? Я далеко не могу, у меня врожденная лень. А вдруг он вообще на машине? Или на велосипеде? Или на самокате? Нет, если на самокате, еще можно, а все остальное - нельзя. На часы посмотрел. Я, не он. Взмок. Я, не он. Вроде среда, а такая драматургия. Ритуал, думаю, ритуал! Надо его как-то прервать. Вот где золото Колчака зарыто. Схватить стоячее меню и убежать? Лежачее схватить? Схватить салфетницу?
Пока думал — две чашки выдул. Загудела кровь по венам. Думай, думаю, думай! Смотрю - допивает. Кадык. Точно — допивает. Третьи сутки не жрамши. Три чашки кофе. Ритуал. Маньяк. Женщины. Вскочил. А ебись оно все конем! Подлетел к столу, прижал пальцем крошку, поднял, сунул в рот, сожрал. Парень вылупился. Типа — как ты мог?! А вот так, мальчик! Не с тем связался. Вернулся на диван, подозвал официантку. Суп сырный, говорю, неси, брускетты и большую пиццу. Да поживей! Все равно крошкой разговелся, чё тут понты колотить.
Павел СЕЛУКОВ