«Кот замер возле дверей. Свесил ушастую голову вбок и посмотрел на неё. Тяжело и грустно. Словно, хотел укорить: «Я же говорил тебе — не трогай эту шваль! Обидит, огорчит… А ты — амур-амур…» Она кивнула «ветерану мартовских заходов» мелко и не убедительно. Но слёзы из глаз ответили: «Ты, как обычно, прав. И шваль, и амур-амур… И дура я, конченая!»
Вечер запоздалого февраля. Месяца, всё ещё — холода и темени, который стараются спихнуть, с первого календарного отрывного листка. Потому что и праздников — не восторг! «Валентин», толком не прижился. «День пены для бритья» — утомительная формальность. Для большинства баб. А мужички и так завсегда найдут повод побаниться с секретаршами и спрыснуть жизнь сорокоградусной. И сами, томительные двадцать восемь буден. Кажутся ошпырком славной, величавой зимы. Немножко неуместным и слабым.
И начавшись в её жизни окончательным разладом с Костей, февралище с трудами дополз до середины. Обманул ожиданиями - 14-го, потом 23-го. И в крайний день решил поставить точку. Наверное, хотел закрыть незакрываемое, удало и совсем. И втолкнуть её в весну — как в новую жизнь. Несостоявшийся романтический ужин — «работа заела». На «святого — по любви». Но как оказалось потом, всё-таки состоявшийся. Просто, не с ней. Скупой обмен подарками и «спасибками», в день Защитников. И опять — «прости, ужас как! некогда..» А на страничках в f — у россыпи молоденьких сотрудниц банка — вечеринка non stop, до заутрени. И он — красавчик и плейбой — в обнимки, в прижимки, «в дёсны». Считай, со всей бабской половиной коллектива.
«Всеяден!» — муркнул кот, проглядев срамные «нарративы», из-за её плеча, на огромном iMac. Она легонько толкнула комментатора в горчичный лоб и расплакалась. Кот разжалобился — «какая маленькая, наивная птичка — совсем не видит угрозы, лови и жуй!». И долго тёрся усатой щёчкой о её висок. Изредка вылизывая лоб и нижнее веко. Было солоно и полосато. Кошечка из соседнего подъезда — его свежая пассия — такая же плаксивая. И в полосу, как окунь. Если пойдут детки, её полосатость оборет его монотонность. Окраса. И вообще…
А двадцать восьмые сутки означились коротким звонком. Сухими: «Видимо, ничего не получится. У меня новые отношения. Извини, ты не вписываешься!» Бросил, как пощёчину залепил — жёстко, жестоко. Она тихо положила трубку на столешницу и пошла к окнам. Приткнулась, враз покрывшимся капельками пота, «взлобьем» к холодному, жуткому от невыносимой прозрачности, стеклу. И, как опоённая, принялась стонать и плакаться. В ярёмной ямочке, на тонкой, безоружной шее, жгло и рвалось горькими сожалениями, очередной утратой, гибелью иллюзий. Она прикрывала больное ладонью, будто пыталась удержать уходящее. И раскачивалась из стороны в сторону.
На улице люди топали по делам, ссорились с кем-то в «сотовом пространстве», заполошно перебегали перекрёсток, махали злобно руками шустрым водилам. Их жизнь кипела и подкидывала ежедневно новенькое, непривычное, задиристое. А её — застыла холодцом. И уход — «Constantius (постоянный, стойкий)» — очередной любви «до гроба», по сути, ничего не менял. Дело было не в нём! В ней!
В шее пылало ещё, хотя уже не столько болезненно. И тонкие полоски горючих подсыхали и чуть стягивали нежную кожу. И всхлипы бередили грудь и размывали шаг дыхания. А она уже приняла решение. Оно пришло оттуда же — из ярёмной впадинки — в которую, видимо, сваливались и захоранивались все беды и несбывшееся. И решение порадовало и покорила её простотой. Послать нах! Всё, что отболело. Разом и начисто!
Она ещё раз обернулась к кошачьему спецу - "по связям". И сквозь залуженность очей, пролилось — улыбкой и светом — гордое: «Да, ладно, Корней! Прорвёмся! И не таких уделывали! Да и Константин он — тот ещё. И на полгода «постоянности» не хватило. Значит, набодяженный. А мы такое — не вкушаем!»
И пошла варить кофе! Её весна наступила - раньше календарного!»