Я читаю в метро. Ещё и бумажные книги. Без картинок. Не потому, что пытаюсь казаться модной и до безобразия интеллектуальной барышней. Просто поняла, что деградирую с такой скоростью, что скоро процесс станет необратимым. Вот и сегодня по пути на работу смеялась над рассказами Довлатова, временами даже в полный голос. Настолько его слог живой, яркий и хлёсткий, что сдерживаться трудно.
Документальный фильм «Чемодан»
Вышла из вагона на Третьяковской и пошла в сторону перехода, сжимая книгу в руке. Сначала подумала об анекдотичности собственного образа: юбка-клёш по колено, небольшой каблук, очки в широкой оправе, практически полное отсутствие макияжа и книга, прижатая к сердцу. Здравствуй, филфак. А потом, когда человеческая часпиковая волна уже пондесла меня к ступенькам, ведущим на Новокузнецкую, я встретилась лицом к лицу с мыслью, от которой теперь долго не будет покоя.
А чьи книги будут читать через пятьдесят, семьдесят, сто лет? Кого будут называть гениями русской литературы, чьими преемниками и последователями будут становиться следующие поколения?
Первая мысль: моего имени уж точно там не будет. Я, знаете ли, не Бродский и не могу с уверенностью говорить, что моё поколение станет последним способным спасти русскую литературу. Вернее, поколение-то, может быть, и станет, только вот мой вклад будет ничтожным. Скорее всего. Тут нельзя сказать наверняка. Но вопрос в другом. Будут ли с таким же упоением читать Довлатова с его ироничной болью в каждой букве? Будут ли по памяти рассказывать Вознесенского или Дементьева? Забудется ли Асадов, вспомнится ли Шукшин?
«Почти забытые» — рубрика Гильдии словесников о малоизвестных писателях ХХ века
Нет, я не упускаю из вида классику, как можно было подумать. Но она на то и классика, чтобы идти сквозь века. Пушкин, Лермонтов, Гоголь и прочие гении останутся. Как и Серебряный век — по крайней мере, его сохранность в памяти поколений становится чуть ли не единственной вещью, за которую мне, закоренелой деистке, хочется помолиться. Останутся Чехов, Булгаков, Островский — их не отпустят театральные подмостки. Многие останутся, давайте будем честны.
Я только за двадцатый век боюсь. И всё, что после.
Потому что тысяча девятьсот энные годы спустили всех на землю. Проза из возвышенно-бальной превратилась в военную, реалистичную, зачастую окровавленную. Все, чьё творчество принято относить ко второй половине прошлого века, оказываются в зоне риска.
Из списка потенциально забытых (как больно писать такое!) сразу же вычёркиваю всех Нобелевских лауреатов. Их забыть точно не дадут. Не у нас, так по всему миру.
Хотя Бродский бы остался, тут дело даже не в премии. И Солженицын с Шолоховым. Просто они достигли в своём творчестве совершенства. Их отвергать было бы кощунственно. Несогласным же советую просто подрасти. Я тоже, знаете ли, до двадцати лет стихи Бродского не воспринимала. А сейчас ничего, прониклась. Осознала.
Русские писатели — лауреаты Нобелевской премии
Но вернёмся к авторам. Если у писателей середины и конца ХХ века был шанс закрепиться в умах и памяти, то с веком двадцать первым всё сложнее. Мы тонем. И это не только метафора безнравственности. Нас поглотила информация. Её столько, что разгрести её всю просто нет сил. Системная ошибка. Оперативная память заполнена.
Сейчас должны появиться защитники интернет-поэзии. Мол, у всех нас есть возможность для самовыражения. Да, только эта самая возможность роет нам всем могилу. Скорее всего, Ах Астахову и Ананасову, Арчета и Лемерт через пару декад забудут. Для большинства они не больше, чем никнейм на экране. Попса. Будут цитировать пару замшелых строчек — как знают у Айдамира Мугу только песню «Чёрные глаза».
Ах Астахова: сердце не бывает пустым. Интервью журналу Electric
Возможно, останется Арс-Пегас. Хотя бы потому, что он больше оффлайн. Вернее, стал популярным поэтом он ещё до расцвета онлайн-показушничества. И чёрт знает, куда делись бы десятки поэтов, не будь московских ЛитПонов.
Останется Быков. Он сделал себе имя. Хотя посредственен, увы.
Хочется, чтобы остались Лёша Шмелёв, Иван Купреянов, Костя Потапов. Потому что они о жизни. Сегодняшней, настоящей. Говорят о ней так, что потомкам показать будет не стыдно.
Дима Ромащенко останется для всех просто Эрнесто. И мне искренне жаль, что в нём редко видят поэта и всё чаще — баттл-рэпера.
Эрнесто Заткнитесь: Я не в мать, не в отца, я в Иосифа Бродского
Я тоже останусь. Заброшенной страничкой в социальных сетях. Но это будет после. Сейчас же — сохраняю в себе Бродского и Довлатова. Чтобы давать их книги детям, как мама в своё время подкладывала мне Макаренко, Шолохова и Солженицына.