Я тогда думал о том, что, возможно, самое главное — это ценить мгновенье. Хорошо, пусть не самое, но после всего самого главного и незыблемого, что дано человеку Богом, одно мгновение – чудесный, великий и щедрый дар. Так трудно его удержать. Хотя бы ненадолго. Хотя бы в памяти.
***
Зима. Опушка леса. Деревянный стол, лавка. И снег, снег, снег, снег...
Снежинки тают на ветке дерева и исчезают, но другие падают снова. Бесконечный завораживающий хоровод. Как вырваться из него? И как вернуться, если вырвался?
***
Это было 7 января 1998 года. Днем. Буквально за час до того, как начинают сгущаться сумерки.
Небо было светлым. Облака плыли лениво, как во сне. И снежинки медленно падали, засыпая своими кружевами все вокруг.
Было так тихо, что скрип снега под ногами казался неуместным наглым шумом, разрушающим немой танец бесконечного падения.
***
— Может, возьмем и вернемся ко мне домой? Или хотя бы погуляем еще…
— Домой? Что ты считаешь домом, а?
Мой друг по прозвищу Восьмерка всегда умел поставить в тупик такими вот неожиданными вопросами.
Я задумался. Что я считал домом?
— Своим домом я считаю свою квартиру.
Я, конечно, понимал, что звучит это банально и скучно, поэтому прибавил:
– Там чай и сигареты остались. Я забыл сигареты.
Сигареты. Я курил чрезвычайно много. И не потому, что рабская потребность требовала постоянного удовлетворения, нет. Я прикрывался сигаретами, оправдывался ими, как сейчас, защищался.
— А что для тебя дом по-настоящему? — Восьмерка выставил руку в темно-синей варежке, и ему на ладонь упало сразу несколько крупных снежинок.
— Дом… — я на мгновение закрыл глаза, чувствуя, как снежинки тают у меня на ресницах. — Дом — это то место, в которое всегда можно вернуться…
- Да, – сказал Восьмерка и похлопал руками, стряхивая снег с варежки. – В любой момент. На то мы и свободные люди.
Восьмерка в свои семнадцать сильно отличался от ровесников. Его интересовало то, что не интересовало никого из их друзей ни в школе, ни во дворе. Эта странность не привлекала к нему людей, а, наоборот, отталкивала. Туманные неуютные вопросы. Как вот сейчас, на повороте дороги у лесополосы, где мы стояли, перед тем как попрощаться.
***
Возможно, Восьмеркина странность происходила из-за того, что в детстве он упал с велосипеда и ударился головой об асфальт. Когда он пришел в себя еще до приезда скорой и приоткрыл залитые кровью глаза, то удивил всех своим первым в жизни, но далеко не последним нелогичным вопросом:
— Теперь восьмерка будет?
Конечно, он имел в виду поломанный велосипед, но поначалу никто не понял его. Потом, когда все выяснилось и рана на башке оказалась несмертельной, народ во дворе с удовольствием обсуждал историю с «восьмеркой». В результате к нему прилепилось это странное прозвище. Оно не исчезло ни в младших классах, ни в старших.
А вот странность его только развивалась с годами. Она выражалась в очень необычном и мрачном взгляде на жизнь. Добрый учитель математики Лев Николаевич сказал после очередного философского разговора с этим странным учеником: «Трагическое мировосприятие. Трудно что-либо сделать».
***
Трагическое мировосприятие. Просто слова. Трудно передать их смысл. Трудно увидеть за смыслом каждодневное мироощущение. А если увидишь, не прилепится ли оно к тебе? Это трагическое мировосприятие.
Восьмерка мог подолгу глядеть на что-то одно. Сейчас он смотрел туда, где заканчивался лес и начиналось длинное заснеженное поле с едва заметной дорожкой в микрорайон, еле видный где-то у горизонта.
— Что ты там видишь?
— В смысле? — Восьмерка так и не оторвал взгляда от серого микрорайона на горизонте.
- Ты так долго смотришь, будто увидел там что-то интересное.
Восьмерка перевел взгляд на меня:
- Наоборот. Не вижу ничего. Лишен этой способности. Взгляд скользит по гладкой поверхности и не может уцепиться ни за что. Скучно. Достало.
— А что же ты смотришь?
- Надеюсь увидеть что-нибудь. Вот ведь ты же видишь. Я знаю, ты видишь даже больше, чем многие люди. Что ты видишь сейчас?
Я видел. Опушка леса. Деревянный стол, лавка. И снег, снег, снег, снег...
Снежинки тают на ветке дерева и исчезают, но другие падают снова. Бесконечный завораживающий хоровод.
— Вот, — сказал Восьмерка, – завидую. У меня только ноги промокли. Надо тащиться домой.
Мне стало обидно. Я столько сил потратил на то, чтобы описать ему красоту мгновенья, что услышать такой равнодушный ответ оказался не готов.
— Ну, тогда что ли расходимся?
Снег перестал быть волшебным. Стало холодно и сыро.
— Тебе перестало здесь нравиться? – он улыбнулся бледной улыбкой. – Подожди.
— Ты удивительно умеешь испортить все хорошее…
— Это правда, — улыбка исчезла. Остались холод и равнодушие. – Иногда я думаю, что болен.
Я посмотрел на него внимательно: по правде говоря, я тоже думал, что он болен, только названия болезни не знал.
— А иногда, — бледная улыбка вернулась на лицо Восьмерки, — я думаю, больны все вы.
— Почему?
— Потому что вам нравится все то, чего я не вижу и не чувствую. Скажи, ты врешь?
— В смысле? – опять эти его странные вопросы. – Наверное, иногда вру… все иногда врут.
— Да. Все врут, – он посмотрел на меня. Все та же улыбка, не похожая на настоящую. — А я никогда не вру.
— Уверен? — я ухмыльнулся.
— Совершенно.
— Вот скажи, со сколькими девчонками ты уже переспал?
Ответом на этот вопрос всегда и у всех наших товарищей и одноклассников была ложь. Я тоже врал по этому поводу почем зря. Сейчас я решил поймать на этом Восьмерку.
— Конечно, ни с одной. Это так же очевидно, как очевидно, что каждый день, который я не переспал с девчонкой, как ты говоришь, я занимаюсь онанизмом. Впрочем, как и ты. И это тоже так же очевидно, как и то, что говорить правду невыгодно и неприятно для окружающих. Тебе сейчас неприятно?
— А ты думал?
— Я так и думал. Курить хочешь? – он вынул из кармана пальто пачку сигарет. Снял варежку, тонкими пальцами вытащил одну сигарету, а пачку передал мне. Я очень хотел курить. Может быть, поэтому, а может, и нет, но я очень хорошо запомнил и это мгновение. Я отчетливо видел пачку сигарет «L&M» и коробок спичек Балабановской фабрики в его руке. На фоне белого снега. Пачка. Коробок. Пальцы.
— Хорошо! – сказал я, выпуская струйку дыма изо рта.
— Да? – он опять улыбался.
— Нет, — и правда, от сигареты стало противно. Уже вторая затяжка сделала картину окружающей нас природы привычно мутной. – Но мне все равно очень нравится курить.
— А мне нет, – сообщил Восьмерка и отбросил сигарету. Она стремительно перевернулась в воздухе и исчезла в снегу.
***
Я тогда подумал, что умение ценить мгновение не так уж и хорошо. Вернее, в этом есть и неприятные стороны. Вот сейчас, 7 января 1998 года, когда начинаются сумерки, я чувствую, что здесь, на краю лесополосы, происходит что-то крайне важное, торжественное, необычное. И заснеженная природа является прекрасным фоном для того, чтобы…
— Ты ничего не чувствуешь? – я затянулся и затушил бычок, втоптав его в дорожку. – Как будто что-то невидимое происходит вокруг.
— Или внутри? – он посмотрел на меня. Сквозь меня.
- Что... – я почти крикнул, — …ты чувствуешь?
— Я уже давно не чувствую ничего.
— Ты инопланетянин.
Мне опять стало досадно.
- Да. Но я забыл, зачем меня сюда заслали. Мне здесь не нравится. Впрочем, и воспоминаний о моей родине у меня не осталось. Но скоро…
— Не люблю научную фантастику.
— Я тоже.
Мы с Восьмеркой были такие разные. Наша дружба, если это можно назвать дружбой, строилась только на моем почти болезненном к нему интересе и моей же мягкотелости. Я спокойно терпел его вопросы и обидные парадоксы, его впадения в задумчивость и цинизм. Мне он становился дороже с каждым новым днем нашего общения.
***
— Какое сегодня число?
— Сегодня? — я задумался. – Седьмое января.
— Завтра, значит, восьмое?
— Ага.
— Хорошее число.
— Ага. Хорошее, – мне стало немножко легче дышать. – Мне кажется, что завтра все уже будет по другому. Лучше.
— Мне тоже так кажется, – лицо Восьмерки просветлело. – Сейчас я в этом даже уверен.
***
Темнело. Снег все еще падал. А мы все стояли. В микрорайоне засветились первые огни.
— Пора, похоже, – сказал Восьмерка и натянул варежку.
— Ага.
— Пойду. Пока.
— Стой!
Я опять чуть было не крикнул.
– Ты… – я не знал, что сказать, — ты сигареты оставил!
- Да, – он посмотрел на меня без всякого выражения. – Мне не надо.
Где-то за ним с ветки упал мокрый снег.
- Я бросил, – сказал он. И потом, уже развернувшись и сделав несколько шагов в сторону: — Не стой здесь долго — мокро…
Сказав это, он быстро зашагал в сторону микрорайона.
***
Я отвернулся. Мне хотелось посмотреть еще раз на заснеженные ветки деревьев. На блестящий в лунном неверном свете снег. На деревянные лавку и стол, укрытые пушистым покрывалом. Я старался запомнить это мгновение.
Все-таки день 7 января 1998 года был прекрасным. Поэтому я хорошо запомнил его.
***
8 января 1998 года все было гораздо хуже. Поэтому мне никогда не забыть этого дня.
(с) При копировании ссылка на источник обязательна. Подписаться на рассказы можно здесь.