* * *
Аргументы Джека, как вы уже, наверное, догадались, сразили меня наповал (причем и в прямом, и в переносном смыслах). Я не мог противиться его обаянию и той страсти, с которой он пытался запихнуть в мою голову как можно больше знаний о музыке. Пожалуй, я в то время чувствовал себя стеклянной банкой, в которую парижская мамаша стремиться запихнуть как можно больше огурцов на засолку…
Как бы то ни было, но за последующие три месяца я научился-таки играть на рояле, а кроме того в совершенстве освоил гобой, виолончель и тромбон. Это невозможно! – возмущенно воскликните вы. Возможно, возможно – улыбнусь я в ответ, с изысканной скромностью добавив – все возможно, если ты гениален, а я, без сомнения, таковым и был. Любой инструмент в моих руках оживал, бился, дышал и самовыражался, если уж на то пошло. Вместе мы были непобедимы: я слушался его, шел за ним, шел за музыкой, а он, в благодарность, выполнял любое мое желание и любой каприз.
Я знал, что схватываю все на лету, но Джек все равно орал, что я бездарь и худший его ученик. Что я сведу его в могилу, если он не загнется раньше, пытаясь впихнуть в мои мозги, что «когда играешь Моцарта, надо слушать свое сердце, а не ту хреновину, которая сейчас без дела валяется в штанах». Обычно после этой тирады он разгневанно бухал кулаком о крышку рояля (пардон, о крышу «Мэри»), поле чего испуганно падал на колени и со слезами на глазах просил прощения за грубость.
Псих…
Единственное, что ему никак не удавалось впихнуть в мою голову – это ноты. Я с горем пополам выучил, что такое до, ре, ми, фа, соль, ля, си, но дальше этого – ни шагу! Черные палочки и закорючки приводили меня в отчаяние своей бессмысленностью. Мне хотелось играть, хотелось творить, а вместо этого толстый потный мужик заставлял меня учиться. Пфех!
- Это полная чушь! – орал я, швыряя в воздух нотные тетради.
- Да я тебе сейчас жопу надеру! – ревел в ответ Джек. Ох, благословенные были времена… Ха-ха-ха, мы были словно два барана, упертые друг в друга лбами и наотрез отказывающиеся отступать! Я не видел смысла учиться читать по нотам и записывать свои гениальные шедевры, ибо каждую секунду, каждую минуту в моей голове взрывались новые фейерверки симфоний. Джек говорил, что у меня «музыкальный понос», который, как любая другая болячка, может неожиданно излечиться, но я не слушал, точнее, не слышал его, потому что голова моя и без того была переполнена звуками. Нет, не спрашивайте, я и сам не знаю, откуда они брались, но они были там, и я знаю это также точно, как то, что меня зовут Бенджамин. Точнее некуда.