«Ветер поднялся ещё с вечера. «Умеренный, до сильного». А как посулила служба оповещения МЧС, к ночи, «переходящий в ураганный». Он нещадно трепал кроны деревьев, полоскал асфальты переливами света, покачивающихся заунывно фонарей. Дёргал провода, кренил антенны, таскал по переулкам мусор и листья. Легко, с музыкальным хрустом, подламывал слабые ветви и нёс тараканами по проезжей части. Поздние прохожие ухватывали воротники погуще в пальцы. Сумки — к груди. Ладони — у лица. Глаза — в прищуре. Наклоня по-бычьи головы, расталкивали лбами крутые, вихрястые воздушные потоки. Заворачивали спортивным шагом во дворы. И торопились прибиться к дому.
Октябрь ещё не разменял вторую декаду, а уже похолодало изрядно. И осень незамутнённо предъявила. Права. И обязанности. Казалось, ещё третьего дня на улицах горожане пестрили креп-жоржетовыми платьицами и льняными костюмами. А вот, брызнуло из синих туч ледяным дождиком и мир посерел, осунулся и взмок.
Сторож в провинциальном маленьком кинотеатре, с пенсиона осевший на задворках культуры. В потёртой телогрейке и всесезонной шапке-ушанке выполз из каморки перекурить и посмотреть на буйство природы. Перед зданием — сталинский ампир, местного затрапезного разлива — простиралась небольшая площадь. С клумбами — в центре; скамьями, декоративными кустарниками и вековыми липами — по периметру. Мощёная каменной брусчаткой, она пузырилась и горбилась в мутных отсветах редких осветительных. И неровностью покрытий не позволяла сдёрнутой рыже-коричной листве безбоязненно проноситься мимо. Оттого, вкруг клумбы с астрами и хризантемами — в тихих, болезненных остатках. Копились и росли ворохи паданцев.
Яичные липовые сердечки приклеились на влажный, от пролитого дневного дождя, камень и казались издали пятнами краски. Присохшей, но не стёртой подошвами неуёмных зрителей. Храм синематографа уже давно был в убытке. Так как, прокатами новинок не славился. И кинолюбы шагали по брусчатке не толпами, но единично.
Сторож прислонил спину серого ватника к колонне. В горсть чиркнул спичкой, поднёс ладошки кулём ко рту. Запыхал папироской. Стихия только собиралась разойтись и удивить жителей городка. Застой, случившийся в этих местах давно, при «царе горохе» — как любил говаривать сторожевых дел мастер. Упаковал, слепил в ком, загнал в кому и заткнул все сквозняковые дырки в жизни местных обывателей. Оазис уставшего и почившего времени, отсутствие событий почитал за норму. И перемен не приветствовал. Люди постепенно сбивали темп существования с быстрого на средний, со среднего на неспешный, с неспешного на медляк. Последняя градация скорости бытия — на месте — приближалась неумолимо.
Старик-киноман жизнь любил. Когда-то он вращал земной шар колёсами байка, рок-балладами, певшимися хорово, под портвейн «777». И отвязными закрутками с длинноногими девчонками, в джинсовых мини-юбках. Жил он далеко отсюда. А несколько лет назад, волею судеб осел в этом, забытом, какими-либо потрясениями, городишке. И начал врастать в землю. Он прямо ощущал это. С каждым годом шаг его становился мельче и тяжельше. Когда-то крепкая и прямая спина согнулась в обод. Руки, мускулистые и цепкие. Сколько точёных фигурок обнявшие, приласкавшие, пригревшие. Ныне, отощали мышцой и подтрясывались пальцами. Ураган, обещанный «чрезвычайниками», улучшил сторожево настроение и одарил перспективами.
«Если в этом долбаном «ничего не происходит». Что-то наконец случится. То они — переспелые и закислившиеся, до уксусного вкуса, жители — начнут шевелиться. И что-нибудь предпринимать. Ведь пока всё не шатко-не валко тащится, и думать-то ни о чём не надо. А вот похерится! И они забегают мурашами, заскачут блохами. И как было бы здорово, если бы этот ветер вынес всю гниль, вонь и гадость отсюда», — размышлял, глядя заинтересованным глазом в почерневшее небо, бывший рокер и хулиган. Порывы норда крепли, липы гнулись и трещали стволами. Город обезлюдел до пустынного. Подцепляя углы старых афиш, нарождающийся ураган будто менял декорации. Сдёргивая бумажные пласты времён дерзко и однозначно решительно.
«И ладушки», — улыбался в усы сторож, — «и не обманули. «До сильного!» Мать итить, ещё ж Горький сказал — «пусть сильнее грянет буря!» Буря — вот чего не хватает этим бюргерам! Вот о чём они все забыли! Завтра они выползут из квартир — а в их мире воцарился хаос. И его придётся убирать. А значит, устанавливать хоть что-то, по-новому!..» Он гулко покашлял, вдохнув слишком обильно свежего воздуха. И пошёл в юдоль, приговаривая: «Надо в область сгонять. Сколько можно смотреть старьё. Вот привезу комедь какую, или боевик. Или мелодраму — пусть порыдают. А то — забыли как. Глядишь — и жизнь стронется, прочкнётся. И. Ураган — мне в помощь!»