Не помню даже ее звания. Вроде бы сержант, или старший сержант. Это не важно.
Невысокая, крепкая, форма шла... очень. Сейчас этого не понять. Сейчас по-другому. Армия немного иная. Тогда, в девяносто восьмом на ее упругие гладкие ноги смотрел и засматривался весь полк. Да и штаб дивизии.
Санчасть всегда манила двумя вещами: возможностью поспать и женщинами. Несомненно, женщины были не только там. Но в санчасти служили самые красивые. А Марина казалась просто греховным ангелом в юбке-хаки и белом халате.
Она восхищала и подавляла. Срочники смотрели на ее зад и боялись ее глаз. Прапора, старшины и сержанты-контрактники заглядывали в вырез халата и замирали, если она злилась. Офицеры порой говорили комплименты и старались подглядывать аккуратнее. То ли из-за характера, то ли из-за мужа. Муж, вроде бы. командовал всей связью дивизии.
Весной двухтысячного она приехала на нашу взводно-опорную точку, ВОП. Мы стояли у поворота на Ца-Ведено и тянулись тремя блок-постами до Беноя. Внизу, под дорогой, грохотала речка, а над ней стоял бывший лагерь детского отдыха завода точных механизмов города Гудермес. Под несколькими домиками добрые бородатые дяди сварили клетки и держали в них вовсе не животных. Но сейчас они пустовали.
"Камаз" привез еду, сигареты, немного новых сапог и Марину. С ее черным французским бульдогом. Марину, располневшую всего за год и похожую совершенно не на себя. От нее прежней остались горящие глаза, полные губы и характер. Характер стал еще яростнее. Марина поселилась в землянке командира и по ночам спокойно выходила пожурчать прямо в ход сообщения. Комбат вздыхал и закатывал глаза, облизываясь на ставший совсем большим зад.
Злость, копившаяся последние несколько месяцев, выливалась и на нее. На ее бульдога, на ее неожиданно выросшую задницу, на ее мужа, приехавшего как-то на пару дней. Она не смотрела на срочников, те не смотрели на нее, а нас, типа контрактников, горящие глаза считали не иначе, как за говно. Мы отвечали ей такой же любовью. А потом тульские десантники попали. На самом крайнем ВОПе.
БМП-шки почти скатились к дороге, рычали, плевались черными выхлопами и рвались вперед. Стальные старые корпуса, помнящие вроде как даже Герат, тряслись от ярости и желания боя. Эта ярость подкидывала вверх и заставляла крепче сжимать зубы. Но "бэшки" замерли, разом, не шевелясь.
Она бежала наперерез. Криво застегнутый китель, косынка на голове и без "броника". Крест-накрест - две сумки-укладки. Еще две - в руках. Что-то тащила в карманах и те смешно прыгали, плотно набитые. Лютый характер Марины покрыл нас трехэтажным матом и мы поняли, что виноваты и дураки, а она права и просто умница. Что она единственный медик на километры вокруг. А где воняет порохом, горящей резиной, паленым мясом и кровью, медик нужен всегда.
Не прячась, не суетясь, спокойно и ровно, Марина бинтовала, колола, и, вроде, даже затянула на ком-то жгут. На ВОП, вернувшись, привезла трех водил-десантников с легкими касательными. Отпаивала их чаем и все крутилась рядом, не уходя. Она отправилась спать только когда их забрала разведка тульского полка.
Я снова смог смотреть ей вслед только с добрыми пожеланиями.
С праздником, уважаемые защитники. С праздником двух женщин с этой фотографии, сделанной за несколько часов до гибели старлея Александра Мисюры, за несколько часов до спасения Людмилой, той, что сидит, жизни командира заставы Гребенской мост, за несколько часов до ранения старшины Авраменко, так довольно улыбающегося в камеру.
С праздником, товарищи военнослужащие. С 23-им февраля.