Тринадцатая часть истории об ограблении инкассаторского броневика в Витебской области, случившейся несколько лет назад.
9 декабря, воскресенье.
Температура -26 С.
Кучеренко рано утром занял кабинет капитана Леликова, развалился за столом начальника и посвятил несколько часов неспешному изучению содержимого конверта, подброшенного вчера в почтовый ящик Леликовых. Точнее, он изучал копию записки и расшифровку голосов с флешки.
"Я, Сергей Ефимович Андреев, находясь в здравом уме и ясной памяти, заявляю, что принял участие в умышленном убийстве Першина Дмитрия Алексеевича, владевшего на тот момент Банком.
Я сделал это по требованию Мазурченко Казимира Леонидовича, являющегося в настоящий момент одним из акционеров Банка.
Для доказательства подлинности своего заявления о моем участии в убийстве я прилагаю вещественное доказательство - запись беседы, в которой приняли участие Клейн, Мазурченко и Нахопетов Арнольд Викторович. Разговор состоялся в моей квартире накануне убийства банкира Першина.
Прошу считать заявление моим чистосердечным признанием в соучастии в убийстве".
Внизу текста, отпечатанного на разбитой машинке, красовалась размашистая подпись: "Андреев".
Число, когда было написано заявление, отсутствовало.
Черемышлев, которому Кучеренко вручил по поручению Леликова оригинальный текст и флешку с записью, обещал отправить их в лабораторию. Первые результаты анализа вскоре появились. К тому же были возобновлены активные действия по делу об убийстве гражданина Першина Дмитрия Алексеевича, от которого группу Леликова любезно освободили ввиду большой занятости по делу об разбойном нападении на инкассаторский броневик.
Кучеренко в третий раз начал читать расшифровку записи...
Вступительная часть «беседы» отсутствовала, кто-то предусмотрительно ее кастрировал. В комнате, где велась запись, находился еще один человек, и его Андреев не упомянул в своем признании?
Первый голос на пленке принадлежал Нахопетову, рецидивисту... в прошлом, а нынче - "честному" бизнесмену, одному из столпов городского бизнеса.
"Нахопетов. У тебя, Мазурик, все гладко вытанцовывается, а ты уверен, что шофер и охранник не застрянут около подъезда?
Мазурченко. Шоферу надо будет отогнать машину в гараж и подать ее в понедельник утром к подъезду. За воскресенье машину должны проверить в гараже. Да и с какой стати нашему другу приглашать шофера к себе в гости? Это он мог делать только с Минаевым.
Нахопетов. А охранник?
Мазурченко. Он не будет поднимать наверх, останется в машине и уедет на ней.
Нахопетов. Наша тачка не заглохнет?
Мазурченко. Нет, я гарантирую.
Андреев. Вдруг он поднимется на лифте? Не захочет подниматься на четвертый этаж своим ходом?
Нахопетов. Ты что, Серый, дуркуешь? Тебе, кажется, русским языком сказали, что лифт отключат!
Андреев. Я пошутил.
Нахопетов. Шутник нашелся. Мы сейчас собрались не шутки твои слушать, а о деле толковать.
Мазурченко. Давайте повторим, кто что должен делать.
Клейн. Я не Серый. Мне повторять не требуется, я с первого раза все запомнил. Это у Серого только случается, когда в одно ухо влетает, а в другое - вылетает.
Нахопетов. Мазурик прав: повторение - мать учения. Кто вас, дураков, знает?! Проколетесь на какой-нибудь мелочи - и пишите письма... Я вкладываю в дело деньги - свои и чужие - и...
Лакуна.
...Вы должны отработать без всяких выкрутасов... Начнем с тебя, Серый.
Андреев. Я подвожу Клейна до магазина. Высаживаю на остановке автобуса. Сам после его ухода остаюсь в машине и заезжаю в соседний двор, откуда просматривается подъезд объекта. Глушу мотор и жду сообщений от Клейна.
Клейн. Нахожусь на углу дома, наблюдаю за двором. Когда подъезжает "мерс" и из него выходит наш друг, сообщаю по рации "стрелку" и Серому о появлении друга и делаю ноги.
Андреев. Как только "Мерседес" выезжает на улицу, я занимаюсь позицию на выезде из двора под аркой. Жду «стрелка» с работающим двигателем. "Стрелок" выскакивает из подъезда, садится ко мне в машину и мы рвем когти.
Нахопетов. Машина не подведет?
Андреев. Я все заранее проверю.
Нахопетов. Продолжай.
Андреев. Вывожу машину под аркой на проспект.
Мазурченко. Как думаешь, может, лучше "стрелку" оставить оружие рядом с трупом?
Нахопетов. Нет..."
Далее в записи отсутствовал значительный кусок разговора.
"Андреев. Почему бы "стрелку" не оформить нашего друга прямо на улице?
Мазурченко. Нет. Он заметит его и укроется в машине."
На этом пассаже Мазурченко запись полностью заканчивалась.
По показаниям невольных очевидцев, оказавшихся в момент покушения на Першина во дворе его дома и последующей реконструкции событий следственной группой, все произошло следующим образом. Банкир подъехал к своему подъезду, вышел из "Мерседеса", и машина покинула двор. Першин вошел в подъезд и закрыл за собой уличную дверь. Двенадцатилетняя девочка, гулявшая вечером с немецкой овчаркой, заметила, как вскоре дверь подъезда распахнулась, из нее выскочил незнакомый человек. Его лицо девочка не разглядела. Незнакомец пересек двор и сел в "жигуль", ждавший его под аркой в соседнем доме. Девочка не смогла назвать ни цвет, ни модель "жигулей. Запомнила она только то, что машина была темной, а номера - заляпаны и грязью. Соседка банкира по подъезду, проживавшая этажом выше, утверждала, что слышала на лестнице хлопки, но приняла их за взрывы петард, которыми баловались дети. Кроме нее, никто в доме не слышал никаких хлопков, тем более выстрелов.
Тело гражданина Першина, плавающее в луже крови, обнаружила Светлана Яковлева, возвращавшаяся после работы к себе домой, в квартиру на седьмом этаже. Женщина поднималась по лестнице - лифт не работал - и остановилась на третьем этаже, чтобы отдохнуть. Там она увидела, как сверху капает темная жидкость. Она поднялась выше, наткнулась на труп и вызвала по телефону "скорую" и ментов.
Баллистическая экспертиза определила, что стреляли из одного пистолета. И был всего один выстрел - первое же попадание оказалось для Першина смертельным .
Пьяные подростки, угнавшие с проспекта Фрунзе вишневые "жигули" девятой модели - машина стояла у тротуара с ключами в замке зажигания и приоткрытой дверцей, - оказались не замешанными в убийстве гражданина Першина. В момент, когда его убивали, подростки отрывались в квартире родителей одного из них. Многочисленные соседи это подтвердили. Машина, опознанная по рисункам на протекторах, отпечатавшихся возле арки рядом с домом банкира Першина, изрядно попортила крови ее законному владельцу, который не подозревал, что его драгоценное авто, законсервированное на зиму и стоявшее в гараже, где сам владелец не появлялся в течение нескольких недель, оказалось «расконсервированным». Угонщиков машины, естественно, не нашли. Правда, в гараже "Заря", где зимовала машина, сторожа посменно бдевшие на единственных воротах, клялись, что именно эта машина именно в их дежурство своего бокса не покидала.
Оружия в машине не было, только оружейная смазка на чехлах заднего сидения. Ствол, из которого застрелили гражданина Першина, не принимал участия ни в одной перестрелке, ни в одном убийстве, случившихся за последние годы.
Дело тогда стало. Но после вчерашней ночи в нем наметился значительный прогресс. В семь вечера Кучеренко передал Черемышлеву конверт, полученный им в свою очередь от капитана Леликова. Черемышлев заперся в кабинете. В семь двадцать Черемышлев связался с прокуратурой и потребовал стряхнуть пыль с дела об убийстве бывшего хозяина Банка Першина. В семь тридцать получен ордер на арест Мазурченко и Нахопетова. В семь сорок пять к дежурному по городу поступил анонимный звонок, и неизвестный любезно подсказал милиции, где той следует искать ствол, молчавший после убийства гражданина Першина. В восемь вечера начался шмон по указанному адресу. Обычно в каком-нибудь другом деле, когда оно касается таких уважаемых горожан, как Мазурченко и Нахопетов, процесс их задержания происходит с явным затягиванием времени, которое позволяет заранее проинформированным персонам уничтожить компрометирующие улики или вовсе скрыться в неизвестном направлении и там подождать, пока прокуратура и милиция не одумаются и отзовут ордера на арест и людей, посланных выполнять обыски и сами аресты. Но в этом деле уже к утру Мазурченко и Нахопетов занимали нары в городском следственном изоляторе. Причем их вытащили с торжественного приема, организованного Банком в честь сорока пятилетия Мазурченко. Конфуз в среде специально приглашенных на торжество гостей приключился преужасный, когда они увидели "новорожденного", которого под локотки выносят из-за праздничного стола... Сопротивление охранников Нахопетова было стремительно подавлено превосходящими силами городской прокуратуры...
В Банке при помощи милиции и прокуратуры, как сказал капитан Леликов, происходит кадровая реорганизация...
Кто-то, воспользовавшись моментом, рвется наверх.
С волками жить - по-волчьи выть.
В восемь тридцать вчера с дачи Нахопетова пришло сообщение о найденном там пистолете. И если анонимный доброжелатель прав в том, что из этого ствола убили банкира Першина, то остается только удивляться наглости и уверенности Нахопетова в собственной безопасности и вседозволенности. Оказывается, Нахопетов развлекался, постреливая из этого пистолета по бутылкам в личном тире под домом на даче. Стрелял на протяжении как минимум двух последних лет!
В четыре утра эксперты, которых вытащили среди ночи из постелей и усадили за приборы в лаборатории, доложили, что пуля, фигурирующая в деле об убийстве гражданина Першина, выпущенп из ствола оружия, найденного в доме Нахопетова.
Точно зная, что дружки-подельники Нахопетова поставили на дальнейшей судьбе своего товарища жирный могильный крест, адвокат, которого запустили к нему в одиночную камеру, пытался успокоить своего клиента тем, что у следствия против Нахопетова нет ничего стоящего, кроме невнятных признаний покойного Андреева. Разбушевавшийся перед приходом адвоката Нахопетов слегка поутих и довольно-таки спокойно пообещал разобраться с семейством Андреева, пожелавшего погромче хлопнуть дверью после смерти. Однако семья Андреева так и не узнала о начавших было сгущаться над нею грозовых тучах - в десять часов тридцать две минуты доктор следственного изолятора зафиксировал смерть гражданина Нахопетова после остановки сердца.
Завтра будет объявлен выговор врачу, который выдал Нахопетову несколько таблеток снотворного, хотя доза не являлась смертельной. Однако никто не поставил в вину патологоанатому то, что он пропустил в области сердца Нахопетова маленькую точку от укола.
В одиннадцать часов пятнадцать минут Мазурченко привели на допрос к следователю и ознакомили с материалами обыска на даче Нахопетова. Потом поведали ему о том, как Нахопетову предсказали, что он будет жить. Причем до самой смерти. И как это предсказание в точности только что исполнилось... В половине двенадцатого Мазурченко признался в организации покушения на Першина Дмитрия Алексеевича, указал на Клейна и Андреева как на соучастников преступления, получивших за свою работу солидное вознаграждение. Про заезжего киллера Мазурченко ничего определенного сказать не смог. Он знал только электронную почту связника. И все.
В полдень "добровольные" помощники Посредника отыскали сторожа гаража "Заря" и помогли тому "вспомнить" события давно минувших дней. Сторож пришел в милицию после обеда и рассказал, что видел собственными глазами, как люди, похожие на Андреева и Клейна, выезжали на машине из гаража, на воротах которого он стоял. А потом эта машина оставила свои следы у дома Першина... По приказу Черемышлева милиция особо не усердствовала при допросе сторожа и не выбивала из него ответ на вопрос, почему он не рассказал все это на прошлых допросах.
А разве кто-нибудь даст свидетельские показания, когда ему пригрозят смертью, если он вякнет хоть слово ментам? У сторожа в год убийства банкира Першина младшему внуку исполнилось только семь месяцев, и находился ребенок вместе с матерью в руках Посредника. Надо еще сказать спасибо Посреднику, что он не прихлопнул сторожа в тот год. Ведь раз нет человека, значит, и нет проблем, происходящих из его существования. И, как оказалось, "милосердие" Посредника существенно помогло через несколько лет в деле с Минаевым.
К шести часам вечера воскресения дело об убийстве Першина оказалось полностью завершенным. Оставалось проработать мелкие детали и зачистить кое-какие огрехи, случающиеся при расследовании любого случая насильственной смерти...
Через сутки графологическая экспертиза установит, что записка, в которой "Андреев" признается в причастности к убийству банкира Першина, подписана рукой неизвестного человека. Не того, который сопровождал броневик инкассации Банка и был убит на московском шоссе. Ко всему прочему и стиль записки не соответствовал стилю письменных посланий настоящего Андреева. Однако дорогостоящая экспертиза, проведенная в Минске месяцем позже, даст почти стопроцентную гарантию, что на флешке были записаны голоса Андреева и Мазурченко. Андреев пел под гитару, и у его жены сохранились записи с песнями в исполнении покойного. Умным людям было с чем сравнить голос мертвого, а Мазурченко еще мог и сам говорить.
Температура -27 С.
Поезд из Витебска причалил к платформе Белорусского вокзала строго по расписанию. Когда самые нетерпеливые попутчики закончили перетаскивать на перрон и складировать там в кучи свои торбы, Леликов и Вьюгин вышли на вольный воздух Москвы.
Под ногами скрипел снег. В небе призрачно суетились звезды. На земле около вокзала бурлила беспокойная московская жизнь. На подходе к радиальной станции метро Леликов посмотрел через площадь на здание черного стекла, увенчанное логотипом аудиторской конторы. Капитан ещё помнил как в его детстве примерно в том же месте располагалась реклама кислых кубинских цитрусовых, выдаваемых за настоящие апельсины.
Расставшись с Феликсом, который по плану уехал досылать к своим родственникам, Леликов направил свои стопы к столичному профессору.
Капитану хотелось спать и он прилагал неимоверные усилия в метро, чтобы не зевать каждую минуту и чтобы не проспать нужную станцию.
Выйдя из метро, Леликов позвонил. Часы показывали половину девятого, но трубку взял сам профессор.
- Здравствуйте, Дмитрий Иосифович. Вас беспокоит Олег Леликов. Простите, что потревожил вас так рано...
- Ничего, ничего. Я давно встал. Блюду режим... Мне вчера звонил из Витебска Петров и начал о вас рассказывать, но успел лишь назвать вашу фамилию и что вам необходимо со мной переговорить. Зачем именно я вам понадобился, он не сказал – нас разъединили. Я так понимаю, какие-то помехи за пределами Советского Союза... Я попытался сам до Петрова дозвониться, но мне не удалось. Если честно, я особо и не старался. Когда я кому-нибудь действительно нужен, меня находят и под землей.
- Петров направил к вам свою пациентку, вернее - сына Ирмы Минаевой.
- Припоминаю, припоминаю.
- И я приехал в Москву, чтобы поговорить с вами об Ирме.
- Я думаю, если мой домашний телефон вам дал Петров, то вы не ревнивый муж, от которого сбежала жена?
- Я из милиции. У меня даже есть нужные корочки. Мы ищем Ирму. Но это уже не телефонный разговор, Дмитрий Иосифович.
- Знаете, что... Где вы, Олег, сейчас находитесь?
- В пяти минутах от вашего подъезда.
- О как, - задумчиво хмыкнул профессор. - Тогда сделаем следующим образом. Вы подождите меня у подъезда. Извините, к себе я не могу вас пригласить - "квартиранты", в отличие от меня, спят по выходным до победного конца. Я спущусь к вам. Все равно сегодня моя очередь выгуливать собаку.
- Принято, Дмитрий Иосифович, - согласился капитан с предложением профессора.
Первым из подъезда показался огромный сенбернар. Собака хотела порезвиться, но заметила незнакомого человека около скамьи и приняла степенный вид. Вышел профессор и пристегнул к ошейнику собаки поводок.
Капитан пожал протянутую руку профессора и дал обнюхать себя собаке.
- Прогуляемся? - спросил хозяин сенбернара.
- Обязательно, а то мороз покусывает, - сказал Леликов и кивнул на собаку, которая нетерпеливо помахивала пушистым хвостом и недоумевала, почему сегодня хозяин отменил утреннюю пробежку. – И зверю не стоится на месте.
Капитан и профессор, выглядевший лишь на десять лет старше Леликова, пошли вдоль шеренги сугробов из обычного снега и снега перемешанного с припаркованными к тротуару легковушками.
- Для чего доблестной Витебской милиции понадобилась Ирма Минаева? - начал профессор.
- Подробности истории болезни ее сына, как вы понимаете, меня мало интересуют. Петров предоставил нам всю имеющуюся информацию о ней, - сказал Леликов. - Суть дела в следующем. В четверг вечером на инкассаторский броневик, которым управлял муж Ирмы Минаевой, было совершено разбойное нападение. Из броневика похищено несколько миллионов долларов, убито четверо охранников. Сам же Минаев бесследно исчез с места происшествия. Петрову в Витебске, как и всем в городе, мы объяснили, что Минаев убит и мы хотим поставить в известность о случившемся его жену. Чтобы она опознала тело мужа. Перед отъездом, случайно или преднамеренно, Ирма Минаева не проинформировала ни родственников, ни друзей, где она собирается остановиться в Москве. Нас сейчас поджимает время, поэтому полагаться на расторопность московских коллег мы не имеем права. Сами знаете, как работает бюрократическая машина.
- Со скрипом, - согласился профессор.
- Так что я вынужден просить вас о содействии в поиске Ирмы.
- Мне импонирует ваша откровенность, Олег, - задумчиво произнес профессор. - Вы правы, Ирма Минаева привозила в мою клинику сына. Мы заранее, в августе, договорились через Петрова, что она приедет ко мне. Две недели назад освободилось место, и я опять, через Петрова, вызвал ее к себе. Мальчика поместили в стационар. Мы провели все надлежащие анализы и созвали в минувший понедельник консилиум. После чего, во вторник, Ирма забрала сына из клиники.
- Получается, в среду она могла уже вернуться в Витебск?
- Здесь, в Москве, ей больше нечего было делать. К сожалению, ребенку мы в нашей ситуации ничем помочь не можем. Для его выздоровления необходима серия сложных операций и продолжительный курс реабилитации после них. У меня в клинике нет физических возможностей все это осуществить. Мы проводим похожие операции раз или два в месяц, а очередь стоит на десять лет вперед. И в очереди попадаются случаи тяжелее минаевского. Поэтому всегда приходится выбирать между срочностью, сложностью предстоящего лечения и финансовыми возможностями клиники. И первым делом мы оперируем тех больных, которые без немедленного нашего вмешательства не протянут и недели. А сыну Ирмы мы назначили медикаментозное лечение. Оно должно немного затормозить прогрессирующую болезнь. Года три в лучшем случае у мальчика еще остается.
- А в худшем?
- Год... Ирме я сказал, что гарантию излечения ее сына могут дать только деньги. Она восприняла это спокойно. Наверное, Петров давно ей все объяснил.
- Из ваших слов, Дмитрий Иосифович, я так и не понял, где находилась Ирма, когда ее сын лежал в вашей клинике.
- Она ежедневно навещала его. У меня в палатах переполнено. Для мальчика место отыскать удалось, для его матери - нет. Она и не настаивала на нем. И Петров, когда договаривался со мной о консилиуме, сказал, что у Ирмы Минаевой есть где остановиться в Москве.
- Кто-нибудь из сотрудников клиники может знать, у кого она жила в эти дни? Регистратура?
Профессор пожал плечами.
- По правилам мы заполняем кучу формуляров с указанием постоянного и временного места жительства больного и его родственников. Откуда только ко мне не приезжают. Но в случае с Минаевым все обстояло несколько иначе: я поместил мальчика в клинику по просьбе однокурсника, хорошего друга.
- По блату?
- Да. Поэтому никаких бумаг не заполняли. Я приказал положить ребенка Минаевой на ЭТУ койку, и все.
- А медсестры? Санитарки? Кто-нибудь из врачей? Они могут знать, где ночевала Ирма?
- Спрашивайте у них сами. Но вы, кажется, спешите?
- Просто так я от вас, Дмитрий Иосифович, не отстану. Я прихватил в Москву помощника, большого специалиста расспрашивать. И именно он, по моему плану, станет разговаривать с вашими, профессор, подчиненными. Надеюсь, вы разрешите моему помощнику поработать в клинике?
- Вам палец в рот не клади, - заметил профессор.
- Но войдите в мое положение, Дмитрий Иосифович. Ирма Минаева, если судить по фотографиям и по рассказам тех, кто ее знает, женщина молодая, довольно привлекательная. Кто-то из мужского персонала мог ее приметить, даже проводить до подъезда и так далее... Или случайно повстречался с нею в городе. Она находилась в Москве две недели! Кто-то наверняка обратил на нее внимание и запомнил во сколько она приходила в клинику. Может, кто-нибудь ее подвозил к зданию клиники, а на вахте это заметили. Согласитесь, Дмитрий Иосифович, нельзя пропускать такой огромный пласт потенциальных свидетелей пребывания Ирмы в Москве. Вы, профессор, обязаны мне помочь...
- Прекратите меня гипнотизировать. Я вам ничем не обязан.
- Вы разрешите? - настаивал капитан.
- Сказав "а", надо говорить "б". Пусть ваш человек три дня потолкается в клинике. Но учтите, если он вздумает сильно надоедать моим людям и начнет мешать нормальной работе сотрудников, я его с удовольствием вышвырну, а затем стукану московским ментам о домогательствах ко мне со стороны каких-то частных Витебских сыщиков. Тогда вам придется ждать помощи от своих коллег, а им, сами говорите, не до ваших неприятностей.
- Вы и не заметите моего Феликса в стенах клиники, Дмитрий Иосифович, - пообещал капитан. - Он сама незаметность, деликатность и предупредительность.
- Как вы?
- В сто раз лучше!
- Хотелось бы верить, - улыбнулся профессор. - И когда, с вашего позволения, я увижу великолепного невидимку Феликса?
- Скоро. Он сейчас отсыпается у тетки, а часам к двенадцати, если это вас устроит, подъедет к вам.
Профессор поморщился и спросил:
- Вы полагаете, что именно Минаев совершил преступление?
- Факты свидетельствуют против него. И кстати, все случились после вашего приговора сыну Минаева.
- Как будто я виноват в своем бессилии его спасти.
- Конечно, Дмитрий Иосифович, вы ни в чем не виноваты. Но человек от отчаяния пошел на преступление, спасая жизнь своего ребенка.
- Мне кажется, вы оправдываете поступок Минаева, - заметил профессор.
- Не оправдываю, но мне кажется, что я понимаю логику его поступков. И меня все чаще посещает мысль, что я не очень и хочу найти Минаева.
- Почему? Вы же утверждали, что он убил четверых человек!
- Потому что убитые, по мнению Минаева, не были людьми.
- А кем же?
- Кем угодно, но не ими...
Температура -28 С.
Зельма находился в крошечной комнате скорби. С потолка свисала поникшая трехрожковая люстра. К стене над письменным столом были приклеены фотографии хозяйки комнаты и ее подруг. Снимок улыбающегося Кузнецова на фоне городского фонтана украшала траурная ленточка.
Слева от окна у стены стоял диван. Призрачный серый свет воскресного утра падал на клетчатое покрывало на нем и красно-черный ковер.
- Наташа, я обязан расспросить вас о ваших отношениях с Кузнецовым. Без вашей помощи мы никогда не отыщем виновников его смерти, - сказал Зельма девушке, сжавшейся в комочек на краю дивана.
- Что вы сказали? - спросила Наталья, устремив затуманенный взор в пустое пространство в центре комнаты.
- Я говорю, что вы, ради себя самой, обязаны оказать нам содействие. Прошу вас, ответьте на несколько моих вопросов!
- Я не понимаю, зачем вы ко мне пришли?! Какие еще вопросы? Как слова могут вернуть моего Мишу? Его же убили!
Девушка заплакала.
С одной стороны, по мысли Зельмы, было бы здорово, если бы она выплакалась и смогла потом ответить на вопросы. Но, с другой стороны, Зельме не нравились, когда плакали женщины... такие молодые и красивые, как Наталья.
Зельма поднялся со стула и направился к девушке. Она заливалась слезами. Зельма присел на корточки у ног Натальи и попытался отнять ее ладони от лица. Она не сопротивлялась, руки безжизненно упали на колени, и тогда целый водопад уже ничем не сдерживаемых слез хлынул из ее глаз.
- Наташа, послушай. Ты молода и красива. Ты обязательно встретишь кого-нибудь другого в своей жизни. Не сошелся же свет клином на Кузнецове! Он мертв, а тебе же еще жить и жить. Ты обязательно встретишь кого-нибудь еще! И полюбишь его. Вы поженитесь, у вас появятся дети. Только, пожалуйста... - Зельма собирался попросить, чтобы она перестала плакать.
Зельма еще не был способен безошибочно управлять ходом беседы с любым человеком, подводя ее к решающему вопросу. Но сейчас одна фраза, напоминание о еще нерожденных детях, принесла долгожданный результат, получить который Зельма лишь мечтал, отправляясь к девушке Кузнецова.
- Я любила Мишу, - сухо сказала Наташа обвинительным тоном. - Я буду всегда его любить, до самой смерти, и никого другого не полюблю!
Она откинулась на спинку дивана, заставив Зельму, не ожидавшего такого резкого движения девушки, сесть на пол. Взгляд, направленный сквозь потолок куда-то в хмурое небо, стал более осмысленным. Наталья прошептала искусанными белыми губами:
- Какой я была дурой, когда согласилась с Мишей и сделала аборт. Сейчас у меня осталась бы частичка моей любви, часть моего Миши. Какая я была дура! Сама убила свою любовь!.. Это я сама лишила себя его любви. Мой маленький! Мой Миша! Мой...
Она схватила подушку и, вновь сотрясаемая рыданиями, упала на диван.
"Очень мелодраматично. В духе чеховских истеричных барышень и героинь телесериалов", - подумал Зельма, постепенно придя в себя после исповеди Натальи. Он пододвинул ближе к дивану стул, сел на него, протянул руку и ласково погладил девушку по вздрагивающей спине. Отчасти такой жест был продиктован состраданием, а отчасти – чисто деловым интересом: Зельме нужно было уточнить сказанное девушкой.
- Наташа, почему ты говоришь, что Михаил настоял на аборте? Может, это твои или его родители требовали сделать аборт, а ты сейчас забыла?
- Нет, - она подняла голову от подушки. - Они ничего не знали. Мы приняли решение одни, вдвоем - я и Миша.
- Почему? Ты же утверждала, что вы любили друг друга.
- Чтобы закончить школу! - выплюнула она в лицо милиционеру. – Вы понимаете? Школу! Нужно было закончить эту ублюдочную школу! Он сказал, что мне необходимо ее закончить! Без аттестата я не смогу в следующем году поступить в институт. Он беспокоился обо мне. Понимаете? Он беспокоился! И я согласилась с ним. Но скажите мне, зачем мне эта школа, зачем мне этот институт?.. Будь он проклят... когда нет больше Миши! Зачем он мне? Разве мы жили бы хуже, если бы я не закончила в этом году школу? Хуже?
Зельма молчал, понимая, что девушка его все равно не услышит.
- Нет! - вымучено сказала она. - Зато сейчас у меня был бы мой маленький, мой собственный, мой любимый Миша! И я никому не позволила бы его убить или отнять у меня... Зачем я его послушалась? Зачем?!
Девушка бросилась на Зельму с кулаками. Тот, пытаясь успокоить девушку, прижал ее к себе, прижал к груди дрожащее тело. Он чувствовал, как бьется ее маленькое сердце, как дрожат ее мокрые ресницы, как текут ее слезы.
Наталья попыталась отпихнуть Зельму, и он разжал объятия.
- Извини, - попросил он.
Она ударила его по щеке. Перед глазами Зельмы вспыхнули звезды, и он подставил вторую щеку. Зельма подумал, что истерика закончилась.
Наталья тяжело опустилась на диван.
- Вы хотели что-то спросить у меня? - здраво начала она, отбросив то, что произошло между ней и милиционером.
- Да, - ответил Зельма.
- Ну так спрашивайте. - Она достала из стола зеркальце и посмотрелась в него. Результат осмотра ее не удовлетворил. - Я ужасна?
- Нет. Ты очень красивая.
- У меня распух нос, - отметила она самый в данный момент заметный недостаток внешности. Зельма предусмотрительно промолчал.
- И синяки под глазами, - продолжила она. - Кажется, я плачу целую вечность. И выплакала огромное море слез... Может, мне теперь в нем взять и утопиться?
Она хитренько посмотрела на Зельму, и он протестующе взмахнул руками:
- Нет! Ни в коем случае! Не делай себе ничего плохого!
- Разве смерть — это плохо? – поставила философский вопрос Наталья.
- А жизнь? Чем она хуже смерти? Извини за банальность, но сдохнуть ты всегда успеешь, а вот жить...
- Не трусь, гражданин начальник. Сейчас я не собираюсь умирать. Но зачем жить, когда нет любви? - Она пододвинулась к нему и заговорщицки подмигнула.
- Почему ее нет? Тебя любят родители. Если хочешь, то и я тебя люблю...
- Крепко, крепко? И с первого взгляда?
- Ну...
- Ты говоришь так, чтобы успокоить меня и вынюхать все, что тебе нужно. Но когда ты все узнаешь, то забудешь меня… И настоящая любовь не повторяется. Снаряды второй раз в одну воронку не попадают! Второй любви не бывает! Так?
- Ничего не знаю о воронках. Но когда из пары влюбленных погибает один, а второй остается жить, может, он оставшийся, и способен найти вторую, новую любовь? Живи и ищи ее, Ищи настоящую любовь... Я одно знаю точно: по ту сторону жизни ты ее не найдешь. Только среди живых существует любовь.
- Любовь до самой смерти... - продолжила девушка. - Смерть уже наступила. Она пришла вчера и забрала Мишу, а до него она пришла за нашим маленьким и скоро она придет за мной. Ждать осталось недолго.
Глаза девушки начали стекленеть. Зельма вырвал ее из дивана, встряхнул так, что у Натальи клацнули зубы, а потом, ударив по щеке, швырнул назад. В глазах что-то зажглось, чтобы тут же погаснуть... Девчонка проваливалась в смертельную апатию... Зельма повторно ударил ее по лицу.
- Слушай, ты! Ты и впрямь дура, раз решила сдохнуть из-за смерти дружка. Откуда ты, дрянь, узнала, что такое любовь? Сколько тебе лет? Шестнадцать?
- Шестнадцать с половиной.
- Ты прожила всего лишь шестнадцать лет и встретила своего дружка, драгоценного Мишеньку на той самой улице, где тебя саму зачали, родили и вынянчили, где тебя подняли на ноги и научили ходить!
Когда из глаз девчонки начала вновь пропадать осмысленность, он отвесил ей очередную звонкую оплеуху.
- Откуда тебе, срань подзаборная, известно, что произошедшее между тобой и Мишенькой называется той самой любовью, из-за которой есть смысл умереть? Откуда?
Зельма даже слегка испугался, что у девчонки на щеках останутся синяки от его ладоней.
- Перед тобой, дура, целый мир, целая жизнь, которую ты и не нюхала и о которой ты так ничего и не узнаешь, если завтра сдохнешь!.. Ты стонешь, будто бы любишь Мишеньку? Так? Говори, ты, глупая дура! Так, я тебя спрашиваю? Ты его любишь?
- Да, да, да... Я люблю его и буду любить! - огрызнулась она. – И тебе этого не понять!
- А он тебя любил? - тихо и почти ласково спросил Зельма. - Он-то любил тебя больше своей жизни? Он пожертвовал бы своей жизнью ради тебя?
- Да, - выдохнула она. - Мы поклялись, что друг без друга не станем жить. Умрет один, умрет и второй. Мы не рассчитывали жить вечно.
- Но твой любимый Миша настоял на том, чтобы ты прикончила своего ребенка, - совсем еле слышно простонал Зельма. - Почему он не хотел его рождения? - вытягивал Зельма признание. - Почему? Ты спрашивала у меня, зачем жить, а я спрашиваю, зачем он заставил убить твоего сына? Ты, наверно, мечтала о сыне? Я прав, Наташа? Почему и зачем он хотел его убить?
- Мы решили поступать в институт. Ребенок нам бы только мешал.
- Вам обоим или только ему?
Она не сочла нужным ответить.
- Разве любовь, Наташа, между мужчиной и женщиной – настоящим мужчиной и настоящей женщиной - не подразумевает того, что у них в один прекрасный день появятся дети и этих детей следует любить? Как твой Миша, любя тебя, захотел убить часть тебя? Ведь ребенок был и твоей частью, Наташа! Как можно любить человека, желая смерти его части? Как он любил тебя, Наташа, если настаивал на твоей смерти? По-моему, он тебя не любил. Он не любил тебя! Все, что было между вами, Наташа, это только романтические вздохи при свете луны, а не ЛЮБОВЬ. Поцеловались, переспали пару раз под кустом без резинок... Вы с Мишкой только играли в любовь, и теперь ты собираешься покончить с собой из-за воздушного замка, лопнувшего как пузырь. Ты у нас теперь взрослая девочка, и не мне советовать, жить тебе или подыхать. Впрочем... иди, если хочешь, прыгай с моста в реку. Она еще не замерзла. Иди, утопись из-за любви, которая существовала лишь в твоих мечтах. Ты не передумала? Нет? А как насчет того, чтобы начать жить, начать искать настоящую любовь, ради которой стоит жить и умирать? Ведь ты такой любви еще не встречала!.. Или тебе больше по душе пистолет? Пожалуйста, вот он...
Зельма подал девушке свое табельное оружие. Она отдернула руку от металла, пахнущего свежей смазкой и несущего смерть и избавление от этого мира.
- Или ты предпочитаешь веревку? Колеса поезда? Или наркоты? Дай мне знать, дура, и я обеспечу тебя всем необходимым…