Обязательно хотелось бы пострадать как-то по-человечески, с крупными солёными слезами, алыми от многократного утирания рукавом белками глаз, с постанываниями в пахнущую кондиционером для белья подушку, но всё как-то не шло. Николя хотелось откровенной, глубокой и всепоглощающей грязищи, либо быстрого и бесславного разрешения. Внутреннее его устройство представляло собой безвыходный дисбаланс: чем хуже становилась окружающая действительность, чем больше неприятностей поджидало за дверью каждый следующий день, тем отвратительнее делался его характер. Были ли тому причиной "обстоятельства детства" (любимая формулировка его психотерапевта) или простое душевное расстройство, которое он лелеял (любимая формулировка Элеонор), точно Николя сказать не мог. Но каждый раз, в миг приближающейся опасности, точно стороний наблюдатель, ленивый зевака, смотрел он с бесстрастным холодным унынием за чем-то темным, просыпающимся в самых потаенных отсеках его нутра, обволакивающим его разум без всякого сопротивления. "Скучно, одним словом....скучный, чужой город. И жить в нём дорого" - думал он.
С момент выхода его книги прошло три недели. Вот он, в исступленном желании быть при жизни признанным и взлелеянным литературными критиками, угловатый и стискивающий зубы после каждой пригодной мысли в голове, бьет пальцами по грязным клавишам с полустертыми буквами, тыльная сторона правой руки испачкана карандашным грифелем, весь силуэт его словно бы взят и вырезан из кинокартины о мечущемся и забытом гении; в мансарде на Rue des Rosiers стоит затхлый запах немытой посуды и иссушенного на солнце стираного белья. Всего каких-то двенадцать месяцев самоистязания в клетке своих демонов, воспоминаний, заставлявших лицо искривляться как будто пришлось съесть здоровенный лимон, голосов в голове и долгих, бессмысленных споров с разнузданным подсознанием, из которых никогда не выходил он победителем, и - свершилось! На диване лежала книжка, большая исповедь маленького человека.
Никаких радостей по поводу издания его опуса Николя не испытывал. Ему было чуть за тридцать, тот возраст, когда приобретенная цельнокованная броня из прошлого работает безотказно, отражает любые удары копьев людского равнодушия, слабостей и снисходительно - утешающих взглядов. Тот возраст, при котором ты уже врешь складно, бегло и виртуозно, завлекаешь людей как уличный факир на лестное словцо или деланно-благородный жест; Возраст, когда ты снимаешь только галстук, а тебе уже говорят раздеться или стоят перед тобой нагие, ожидая, алчуще поджимая неуместно ярко накрашенные губы. Возраст, позволяющий тебе защищать и защищаться. Николя смотрел на детище свое с унылой безжизненной гримасой. В тот миг, когда издатель подписал последнюю копию контракта, Николя отчетливо подумалось, что пропасть разверзлась прямо под ним, и с каждым звуком его шагов по тротуару обнажается перед расплывчато-серыми бликами бегущих прохожих очередной кусок его нутра. "Я кормлю Цербера собственным мясом" - бормотал Николя под нос, и весь город становился любопытным и злым свидетелем его истерики. Там, в дешевых страницах десятым шрифтом отражался и его упрямый, титановый перфекционизм, и бессильные слезы маленького мальчика, потерявшего черепаху, и ядовитые пассажи, заменившие базовое доверие, и подростковая гордыня, и намоленное им несчастье. Николя казалось, что он пропахал поле, посадил урожай, взрастил его и собрал, и вот наступили первые заморозки, пора было забраться в дом, устало выдохнуть, затопить печь. Как вдруг началось.
Сначала из Америки позвонил отец. То ли из-за никуда не годного качества связи, то ли для придания речи нужных обвинительных интонаций, все сорок минут разговора он истошно орал. Настолько пронзительно и визгливо, что Николя вынужден был покинуть безлюдную тихую кофейню, увидев смущенный взгляд юной официантки на его телефон с разрывающимися динамиками.
- Известно ли тебе, паршивец, - орала трубка, - что не принято, слышишь, не принято выносить на суд общественности сор из нашей избы?! Твоя мать, твоя мать и никто иной, будь она проклята, изменила мне! Я? Это я оставил вас? Неблагодарный мерзавец! А деньги? Я оплатил тебе обучение, поощрял все твои эти жалкие словечки, написанные в блокнотах, которые я покупал тебе. И ты, мой единственный сын, позволяешь себе писать главу, не какую-нибудь там строчку или абзац, подумать только, главу о том, как его никчемный, вшивый папаша его бросил?!
Николя сидел на скамейке Люксембургского сада, напротив скульптуры Галатеи с пастухом Атисом, изображавшей как раз тот момент, когда влюбленных застиг врасплох ревнивый циклоп Полифем. Стоял погожий день, влажный воздух смешивался с ароматом петуний, хризантем и шалфея, окружающих фонтан Медичи. Мысли и голос отца отрешенным дурманом витали в голове Николя. Он добродушно улыбался и щурил застывшие безжизненные глаза.
- Папа, - бормотал он смущенно, пытаясь прикрыть рукой исходившую криком трубку, - я не писал "вшивый" и "никчемный". Я написал "отец бросил нас, когда мне было семь". Мне действительно было семь, я был ребенком и видел это так. Нет причин для паники, это всего лишь рассказ-воспоминание расстроенного мальчика...
- Это немыслимо! А о поступке своей непутевой мамаши, этой злющей ведьмы ты знал? Нет! И тебе позволила совесть опорочить меня, даже ее не спросив о причинах развода! В своем ли ты уме...
- Я написал мир таким, каким видел его в семь лет.
------------------------------------------------------------------------------------------------
Цербер укусил его в следующий раз в квартире Элеонор на Rue Cler, куда он пришел вечером после очередной лекции о современной американской прозе, которую он давал в одном из Парижских колледжей неподалеку. В противоположность гомону овощных лавок и снующих в поисках французских деликатесов туристов, Элеонор была непривычно тиха и то и дело теребила растрепанные края легкого бирюзового шарфа. Ее бутылочного цвета глаза смотрели строго.
- Я хотела бы поговорить с тобой, Николя, о...о твоей книге...её части... - она запнулась. Николя выжидательно поднял бровь. - не то, чтобы я была ханжой, но все эти девушки...эти твои...возлюбленные. Скажи мне, - в голосе Элеонор послышалась глухая и злая твердость. - Ты так хорошо помнишь их тела, их запахи, цвета волос и глаз. Я хочу сказать, что чувствую себя преследуемой. Смотрю на свои губы в зеркало на туалетном столике и вижу губы Элис, и Маргариты, и Даф. И ты целуешь всех нас одновременно, и для всех ты одинаков, разные лишь мы. Как будто я в секунду вобрала в себя все их черты и пороки через тебя и от тебя; Будто бы я - всё и одновременно же ничего, пустота. Мне видится, что ты смотришь на меня и слышишь смех Элис или пялишься, как Маргарита "все время задумчиво закусывает губу, когда ждет пасту в итальянской забегаловке на Риволи". Ты развиваешь во мне комплексы, я детский психолог и знаю, о чем говорю. Как будто мама говорит тебе "лучше бы ты была настоящей девочкой, как та, из параллельного класса". Ты вообще любишь ли меня?
- Элеонор, милая, ты обуреваема химерами и страстями. Конечно, я тебя люблю. - Николя тепло и добродушно улыбался, мертвые глаза скользили по тонкому шелковому платью. Бледные руки Элеонор скрещены и сложены на груди.
- Как, как я должна верить в это? Как теперь ты сможешь доказать мне, что будешь горевать и тосковать по мне больше, чем когда Маргарита ушла к другому, или что волосы мои пахнут также сладко и "обезоруживающе", как локоны Элис? И что сердце твое "кажется вновь собранным и живым, с кровью и мясом, вместо пластмассы последних лет" пока ты со мной, как было это с Даф? Я хочу сказать, Николя, как мы будем жить? Ты, я и эти женщины?
- Нет никаких иных женщин, перестань создавать драму, это всего лишь мои воспоминания, я когда-то встречался с ними, спал, делил быт. Неужто есть что-то возмутительное, что в тридцать два у меня был кто-то, кроме тебя. Элеонор, я напомню тебе, что ты даже была замужем до меня.
- Мой муж мертв! - пронзительно крикнула Элеонор, - А они, - она швырнула небольшой томик в синем твердом переплете на диван рядом с Николя, - они живы! Эти твари живы вот здесь, прямо тут, на твоих проклятых страницах, они ходят за мною теперь по пятам, я вся теперь в их слезах и гадости, и ты, - она выбросила на него указательный палец с ядовито-красным ногтем, - ты отравил нам всем жизнь!
Уголки губ Николя чуть заметно дрогнули и опустились. Он поднялся и прошел в коридор, остановившись у входной двери. Элеонор смотрела на него, не мигая, тяжело дыша, нервно одергивая ненавистный шарф.
- Я написал женщин так, как видел их всю свою жизнь.
Он аккуратно закрыл дверь и вышел из квартиры, не попрощавшись. Завернул в переполненный бар и напился до полусмерти.
------------------------------------------------------------------------------------------------
Через неделю Николя позвонил матери, прорвавшись через полчища ее личных секретарш, ассистентов и менеджеров, горделиво сообщавших, то миссис Делакруа "находится в Китае на подписании важного межконтинентального соглашения".
- Николя, - высокий деловитый голос звучал несколько приглушенно, - Вчера мы поднимались на Китайскую стену, можешь себе представить? Грандиозное сооружение, ничего не попишешь, но все равно, я совсем не понимаю этих азиатов, они все время кланяются, улыбаются, что-то бормочут на своем...
- Мам, ты прочла мою книгу?
- Разумеется, сынок, что за вопросы ты мне задаешь? В самолете, времени было предостаточно. Я тобой невероятно горжусь, ты превзошел самого себя.....
- Почему ты никогда не говорила, что изменила отцу?
Голос в трубке на секунду замолчал.
- Ах, Николя, ты же понимаешь, это не телефонный разговор. У нас была сложная история, как у всех людей, знаешь, быт и скука совершенно нас съели....Я сделала ошибку, но ты был так мал, сынок, да и в целом это ничего не меняло. Говард все равно отпетый козел, такая уж у него натура, у нас был чудовищный союз, ну, впрочем, ты и сам все прекрасно описал в книге...
- Мама, я не описывал ваш брак.
- Ну, я имею в виду обстоятельства твоего детства, скажем так...мою ошибку....
- Я ничего не писал про твою измену.
Голос в трубке снова замолчал. Говард сидел на берегу Сены, свесив ноги с прогретого на солнце серого булыжника. Стеклянные глаза прятались за толстыми стеклами солнечных очков.
- Мама, - настойчиво потребовал голос. - Скажи мне, какая глава в книге твоя самая любимая?
- Сынок, вся книга, она совершенно потрясающа! Нельзя вот так взять и выбрать....
- А как тебе рассказ о Хлое, моей первой любви?
- Душераздирающе! - воскликнул голос. - Я очень переживала, читая его... Не пойми меня неправильно, Хлоя замечательная девочка, но она заставила моего сына страдать...
- Это вряд ли, - ледяным голосом процедил Николя, - потому что мою первую девушку, с шестьдесят второй по сто четырнадцатую страницу, звали Элис.
В момент, когда телефонная трубка ударилась о тихую водную гладь Сены, из нее все еще раздавалось приглушенное "Николя? Николя, ты не должен осуждать меня! Николя?!".
------------------------------------------------------------------------------------------------
- Дружище, - Клод сочувствующие похлопал друга по плечу, - ты был рожден, понимаешь, рожден, чтобы владеть словом! Наплюй на всех, вот тебе мой совет. Всегда работает.
Николя пристально следил за отблеском свечи на стекле винного бокала в руках лучшего друга. За весь вечер он не проронил ни слова, и Клод, любивший шумно поспорить, хорошенько выпить и в пьяном аккомпанементе слезливых объятий поведать об очередной своей интрижке, похоже, скучал.
- Люди таковы, Николя, они любят, что погрязнее, понимаешь. Бульварный детективчик с кровищей такой, чтобы хлестала прямо со страниц, или вот роман, который читает моя обожаемая супруга, там, вообрази, братец постоянно оприходует свою двоюродную сестрицу на заднем дворе маленького британского особнячка. Жизель называет это "непреодолимым влечением", то-то же, - солидно заключает Клод и затягивается.
Николя смотрит на свои побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулаки.
- Жизнь. Она отвратительна, - Клод уныло зевает, - И народ хочет об этом знать. Хочет каждый божий день искать этому подтверждение, находить доказательства, докапываться и заламывать руки в крике о несправедливом устройстве сего мира. Они ищут грязь и кровь в газетах, в новостях, на радио, потом приходят сюда встретиться с друзьями и надеются на свежую сплетню, едкую историю... Кому интересно знать, как вы сели в трамвай и как поехали в парижский зоопарк первый раз? Или как ты ударил качелей девчонку в детском саду? … — Неинтересно, — утверждает он кивком. — Дело вовсе не в трамваях и черепахах в зоопарке. Да и вообще... Ну, дружище, ты рожден писать, просто первый блин не вышел, получился комом. В следующий раз давай более...злободневно.
- Когда я первый раз попал в зоопарк, мама купила у смотрителя и подарила мне маленькую черепаху. Она прожила со мной десять лет. Каждый день, когда я был ребенком, я садил ее на кровать, клал рядом ломтик моркови, и пока она ела, я рассказывал о выдуманных городах и королевствах, о принцессах и оборотнях, о том, что однажды я вырасту и запишу это, что однажды я создам историю о всех людях, которые будут и были в моей жизни, каждый из них будет особенным, своим, непохожим на другого. Незабываемым.- в прозрачных глазах Николя щипала и скапливалась подозрительная жидкость. - Как так получилось, Клод, мой друг, как ты именуешь себя, что написанные мною люди сожрали реальных? Как воскрешенные призраки мои поглотили тех, что вокруг меня, из плоти и крови? Значит ли это, что я воскресил жизнь, чтобы в итоге разверзнуть перед собой смерть?
Клод молчал. В сигаретном дыму, за пеленой слез, Николя чудилось, что на толстой шее его друга затянут плотным кольцом пылающий собачий ошейник.
------------------------------------------------------------------------------------------------
Кейт едва хватило сил приоткрыть дверь небольшого книжного магазинчика. Несколько часов до вылета, но она так и не нашла и половины нужных вещей. У прилавка стоял тучный человек в темно-коричневом твидовом пиджаке. Нагрудный бейдж абсолютно такого же цвета с французским именем "Клод" был едва заметен. Кейт кашлянула:
- Простите, месье? Я ищу несколько книг, я готовлю курсовую работу в университете Северной Каролины, она посвящена писателям современного реализма.
- Добро пожаловать, юная мадмуазель. Охотно вам помогу, но имейте в виду, магазин у нас маленький, не все, что вам необходимо, может быть в ассортименте.
- Мне нужна книжка месье Николя Делакруа "В доме моем", на французском яз....
- Нет! - мужчина со всей силы грузного тела хлопает кулаком по столу. Кейт растерянно хлопает глазами и замолкает. - Эту книгу я вам не продам! Из-за нее... - Клод тяжело дышит. - Из-за нее, юная леди, умирают люди. Эта книга, она проклятая. Отвратительная книга, никогда не буду перечитывать.
- Умирают? - голос Кейт дрожит. - Простите, месье, я не знала, я... мне она нужна была для работы, она очень популярна в Америке, и мой преподаватель внес ее в обязательный список источников...Никто у нас не знает, что из-за этой книги произошли столь ужасные вещи!
- Человек. - тихо говорит продавец. - Умирают не люди, умер человек. Автор. Николас Делакруа, найден мертвым в квартире на Rue des Rosiers два года назад...
Спустя десят минут, сбитая с толку и расстроенная, Кейт грустно бредет по парижской улочке прочь от странного магазина и его единственного обитателя. "Надо же, какой нервный... - злится она, - Будто бы только этот месье Делакруа наложил на себя руки из-за своей книжонки! Да эти писатели мрут на каждом шагу! Вирджиния Вулф утопилась в реке, Джек Лондон обожрался снотворных таблеток, Юкио Мисима и вовсе вырезал себе кишки! Можно подумать, что теперь все должны запретить продавать их произведения!".
В тусклом свете вычурной дешевой люстры виден силуэт грузного мужчины. Клод сидит на ступенях, на уровне его головы, тут и там, возвышаются стопки книг, в оковах годовой пыли лежат корешки и переплеты.
Найден мертвым в квартире на Rue des Rosiers два года назад...
- Мной. - Тихо говорит мужчина. - Найден мертвым мной.
Он открывает маленький томик темно-синего цвета и начинает читать, не помня, в какой раз. "В доме моем в Париже жила маленькая черепаха. Моя мать купила ее у смотрителя в зоопарке, я попал туда на следующий день, как отец сказал мне, что больше не приедет к ужину. Меня зовут Николас и я писатель, вовсе не великий".