Жизнь с женщиной гораздо моложе, как взрыв, будто кто-то выдернул из серых будней, жесткой, уверенной рукой и бросил в райский ковер благоухающих запахов, придал сил и уверенности. Он закрывал глаза и видел картину с четко выраженной границей - вот серая часть, в которой беспросветная пелена расплывающихся силуэтов, а вот белая, как чистый лист бумаги, усеянная разноцветным бисером и радугой от края до края, словно улыбка циркового клоуна.
По-другому начинались дни, по-другому светило солнце, работа казалась не такой нудной и соседская собака больше не вызывала раздражения. Даже однажды произнес сквозь зубы: "Славный песик". Разница была приличная, целых двадцать лет, но мужчина быстро перестал обращать внимания на моральный казус, задавать скучные вопросы. Это она научила не замечать относительности, чувствовать молодым и бодрым. Мурлыканьем, поглаживаниями, нежными взглядами и воздушными поцелуями, стройная красавица колдовала над его мужскими страхами и фобиями, будто добрая фея, восстанавливала утраченные функции поздней влюбленности. Он давно не верил в чудеса, но невероятное происходило на глазах, будто вливался припасенный по случаю адреналин. Молодым жеребцом настигал ее в разных местах - на кухне, в ванной, возле стиральной машины, в детской двухъярусной кроватке, раздетую и не очень в настроении и раздраженную, в промежутках между готовкой и в коридоре с тазиком постиранного белья. Словно хотел наверстать потери от прежнего брака. А она не особенно противилась. Вечером непременно ждал ее после душа. Не засыпал, думал. И ожидание, порой, растягивалось на полчаса и более, потом исполнял супружеский долг, ежедневный и неотвратимый, как вечность. Дневные проказы в расчет не принимались и были вроде игрового бонуса за примерное поведение. Перед сном лишь давалась возрастная скидка, и он мог лежа на спине беречь свой застарелый радикулит, слушал как натружено поет старая деревянная софа, повидавшая немало мужчин. Так ему не беспричинно казалось. Иногда он хотел счастья и по утрам. Это время нравилось больше, но утро не числилось в свободном расписании молодой женщины. Просыпались ее дети, гремела посуда, на кухне начинал говорить телевизор. А он не настаивал, радуясь и так возникшему изобилию, интуитивно предчувствуя нечто скверное, как человек, разменявший пятый десяток.
Так пролетела осень, холодная на ощупь зима и наступила долгожданная пора таяния снегов и обновления чувств.
В их жизни ничего не изменилось. Даже напротив. Дневная активность пошла на убыль. Лишь последний ритуал оставался неизменным, как длинный сериал, повторяемый каждый вечер, обязательный к просмотру. И ожидания стали совершенно обычными, и приходила она с грустными глазами, странным, удлиненным лицом.
Со временем появились неуютные вопросы и что самое ужасное - в тот самый момент, когда его одолевали мысли, вместо необходимой благодарности.
- Тебе хорошо? - спрашивала она, - Ты чувствуешь меня? Ты не спишь? Соня. Не спи, я сейчас. Пожалуйста.
И от этого он сходил с ума, начинал извиваться, хватать ее за талию, понимал, что происходящее уже не очень, даже непонятно, хороши зигзаги судьбы или очередная ошибка. Что меньше и меньше хочет повторений происходящего и проглатываемая в укромных местах виагра уже не действует. И это ужасное - "пожалуйста", будто переданная солонка во время обеда или освобожденное место в автобусе, убивает желание, романтику окончательно, превращает тело в производственный агрегат, швейную машину, в обычный челнок, вращающийся, как заведенный с бешеной скоростью. И однажды поймал себя на мысли, что совершенно безобидное слово - "еще", стало угнетать и даже пугать.
- Я чувствую, что ты меня не любишь. Женщина всегда чувствует, - говорила она.
Он хотел объяснить, что больше не может, ни физически, ни морально, и что это, как авитаминоз после зимы, и никаких слов и мыслей про нелюбовь быть не должно. Что этим лишь притягиваются ненужные подозрения и сомнения, разрушается некая основа, стержень, который однажды соединил их. Но он, как человек с опытом, понимал всю бесполезность неточных слов, что эти объяснения, эти слова вызовут лишь очередное расстройство и слезы.
Они чаще стали засыпать спиной друг к другу. И он, наконец, вспоминал, что ему скоро пятьдесят. Что это красивая и где-то грустная цифра. Что на даче заждались пожилые родители, жизнь которых сузилась до размера подсобного участка и количества убранного лука с выкопанной картошкой. И что всему когда-то приходит конец, даже большому, совершенному счастью. И что наверстать прошлое никогда не удастся.