Я нашел тебя, улитка, – мальчик орал, стоя на открытой, залитой солнцем и зеленью летней утренней поляне. Перед тем, как он увидел ее, он пристально и внимательно наблюдал за мурашами: те бегали, постоянно встречаясь и расставаясь, махая друг другу усиками, что то носили и куда то неслись.
«Если понаблюдать за людьми с высоты, – подумалось мальчику, – сложится впечатление, что все их передвижения бессмысленны, как и жизни, как и все их существование. Ведь зачем то они созданы, эти мураши? Для чего то они и куда то ползут? Для кого то они есть?».
Потом наблюдал за вертлявыми стрекозами. Они резво делали полные обороты вокруг собственной оси над прохладой утреннего пруда. Вспархивали высоко в небо и резко падали к самой воде. Шелестели крыльями, как школьники гербариями на уроке по природоведению.
«Мама еще спит, – подумалось тогда мальчику, – а эти уже не по одному кругу нарезали. Почему люди не встают вместе с солнцем? Каждая травинка просыпается, радуясь его свету. Каждая букашка. А мама занавешивает окна толстыми шторами. Почему так?».
Следил за путешествием толстого и неповоротливого жука плавунца. Тот вальяжно пробороздил прибрежный ил брюшком, и без подготовки вошел в воду, и стал стремительным, как маленькая рыбка.
«Сколько он проживет? – подумал мальчик. – Интересно, сколько жуки вообще живут? Может, это долгих сто лет. А может, это один день. Но день этот полон жизни и забот. Но день этот полон счастья».
И наконец увидел ее… Улитку!
Небо простерлось над ним голубым головокружительным куполом. По траве изморосью прошелся утренний налет росы. Крупные капли, как грозди, свисали с кончиков остроконечных листов. Одуванчики своими воздушными головами ласково махали, приветствуя гостя. Казалось, проведи ладонью – и все разрушится, краски, как на палитре, перемешаются, и мир исчезнет в том виде, как мы его знаем. Но она упорно ползла к какой то своей, понятной только ей цели, его улитка, только его улитка.
* * *
Столько было вопросов в этой детской голове, как в картонной полой трубке, полной стекляшек. Никчемная вещица, покуда не начнешь вертеть, глядя на солнечный свет: весь мир сразу превращается в калейдоскоп. Так и вопросы, на которые должны найтись ответы:
– Почему мама? Зачем любовь? Для чего мы все?
– Ты такой маленький, – кряхтя и ежась на солнышке, отвечал старик мальчику, – а у тебя уже столько самых нужных для человека вопросов!
– А разве есть ненужные вопросы? – удивленно спрашивал мальчик.
– Еще сколько! – старик одобрительно мотал головой и улыбался. – А еще, – добавил он, – есть множество неправильных ответов.
– Кто же даст правильные? – мальчуган и не собирался сдаваться.
– Найди свою улитку и расскажи ей все, что пожелаешь, – такой дал совет старый Морт. Пойди на утренний зеленый луг и отыщи ее.
* * *
Это в юности хочется подольше поспать, а старик Морт просыпался до восхода солнца. Выползал не хуже той улитки на завалинку и, кряхтя, пристраивал свои старые кости. Сейчас, еще совсем немного, еще одно мгновение, и оно выползет лениво из за пригорка. Потом немного посмотрит по сторонам и весело начнет свой подъем.
Так он рассуждал о солнце. Что же касается улитки, Морт свою нашел еще на войне.
Когда лежал в разбомбленном окопе и точно знал, что сегодня умрет. Слезы текли по небритым щекам, и тело трясло, как в лихорадке. А тут она, ползет мимо него вся такая спокойная и безмятежная, еле еле покачивая своим домиком. Так женщины качают всем, что ниже пояса, в такт самой природе, в унисон со Вселенной.
Ему вдруг стало спокойно, и он даже улыбнулся ей:
– Знаешь, улитка, – сказал тогда солдат Морт, – я сегодня умру, и нет никаких шансов остаться в живых. Но если вдруг этого не произойдет, я хочу, чтобы ты донесла об этом весточку моим родным, моей мамочке. Я знаю, что ты будешь идти очень медленно. Но я уверен, что именно ты дойдешь.
Потом взорвалась бомба, прямо у правого уха. Ухнуло так, будто кто то небесный ударил в свой серебряный гонг и выключил свет.
Морт пребывал в каком то странном сне. Ему снилась мама, она гладила его по голове и тихо повторяла:
– Я не пущу тебя на эту чертову войну, не пущу, не пущу, не пущу…
– Что же мне теперь, спрятаться в подполье и сидеть там?! Как кошка, которая без спросу принесла выводок котят: и кушать ей хочется, и выйти она боится?
– Я не пущу, не пущу, не пущу, не пущу…
– Мама, – он посмотрел тогда на нее с любовью, взяв ее теплую ладонь в свои окрепшие руки, – я правда не хочу идти и убивать, но мне говорят, что так нужно. По радио каждый день только об этом и твердят.
– Я же всю жизнь только для тебя, маленький мой, – шептала мама и пропадала, удаляясь в маленькую точку…
А потом нарастающий гул, как будто миллион пчел летело к нему навстречу, или это очередная бомба неслась к земле в ожидании объятий. В предвкушении жертвы.
«А ведь ее тоже делали люди», – промелькнула коротенькая мысль и снова угасла, свернувшись в такую маленькую точку, что совершенно невозможно увидеть ее или нащупать.
Потом снова он услышал голос мамы и другие голоса…
* * *
– Зачем? Все для него? – глупо спрашивали ее.
– А как же? – оторопев, отвечала женщина. – Он же…
– Да вырастет – и видали его.
А он вышел рано утром и больше не вернулся. Она спросила у старых людей, где искать. И пошла…
Она прошла очень много. Шла так долго, что, казалось, пролетела целая жизнь. Любые встречные мерно кивали ей головами, поили холодной водой, давали краюшку хлеба. Она ласково заворачивала его в платочек, благодарила и обещала съесть ближе к вечеру, обязательно съесть. Позже скармливала его у околицы голодным придорожным птицам. Мелко раскрашивала, молилась и кормила.
Обувь совсем износилась и была выброшена ею за ненадобностью. Так и шла босиком. Волосы, уже порядком поседевшие от времени, спутались. Фигура осунулась, кожа потемнела и от ветра и дождей стала грубой и невосприимчивой к трудностям нелегкого пути. Иногда ей казалось, что она больше и шагу ступить не сможет. Такая на нее снисходила усталость смертельная. И, смешиваясь с тоской и отчаянием, убивало самое главное – то, что еще давало ей сил, чтобы вставать и идти.
Идти зимой, когда она замерзала в степи, беспощадной к одинокому случайному путнику, ночному гостю, легко одетому и голодному. Леденящий холод мягко убаюкивал ее разум. Просил остановиться, успокоиться, уснуть. Прилечь у пушистого сугроба и впустить в себя смерть. Единственную подругу, идущую позади и не отстающую ни на секунду.
Идти весной, когда природа оживает, каждая букашка радуется жизни. И нет никому дела до спокойно и мерно бредущей женщины. В старых одеждах, с серостью и пустотой в глазах. И все ожившее в этом мире весело рассмеялось бы в эти глаза и разом рухнуло в бездну, если бы узнали ее путь. И так хотелось присесть на траву эту зеленую, посмотреть на небо это голубое. На людей этих смеющихся. И остановиться. Но она опять шла.
Шла летом. Когда пыль клубилась вдоль ее пути, когда ливень хлестал ее по щекам, когда жгучее любящее солнце выжигало из нее последнюю веру. В то, что она когда нибудь да дойдет. Никто не доходил, а она дойдет.
Шла осенью, собирая на ночную подстилку опавших листьев, закутываясь в них, как в теплое стеганое одеяло, пошитое когда то мамой. И уходила так глубоко в себя, что даже сон не решался потревожить ее усталый разум. Так и спала, без снов.
Так она прошла очень много. И наконец дошла до великой реки. Плавала она плохо, но выбора не было. Помолилась и, аккуратно войдя в студеную воду, поплыла. Сильная она была, плыла долго, почти так же долго, как и шла. И вот, когда казалось, что уже все и силы начали оставлять ее, она нащупала ногами илистое дно. Выползла на глинистый берег и, изнемогая, упала без сил.
– Помогай мне, господи, – тихонько шептала она самой же себе. А затем собрала последний свой запас воли и поднялась. Поднялась и пошла. Но, сделав несколько шагов, поняла, что идти больше не нужно. То, к чему она так долго стремилась, было перед ней.
Он сидел тихо, с закрытыми глазами, будто спал. Или дремал после ночного покоса. Весь в белом, такой, каким она и запомнила его. Она подошла поближе и присела у его ног. Морщинистыми усталыми руками погладила их, и он сразу открыл глаза.
– Мама, – испуганно вскрикнул он, – что ты тут делаешь?
– Что же ты, сынок, – спокойно произнесла она, – не бойся меня, я же мама твоя. Мамочка.
– Тебя не должно быть здесь, – противился мальчик, – мне сказали, что не должно!
– Что же ты ушел, сынок, не попрощался. Разве так делается? Не вырос, матушке своей в поле не помог. Невесту в дом не привел.
– Мне нечем любить, мама, – тихо прошептал мальчик и заплакал, – у меня сердце не бьется.
– Я знаю, сыночек, – проговорила женщина, и впервые за долгие годы слезы потекли по ее сухим и обветренным щекам.
– Мне сказали, мама, что такие, как я, в рай не попадают. Это что, правда? Я правда не увижу…
– Мальчик мой, – перебила его мама, – я пришла за тобой, я отведу тебя домой. Там хорошо, там изба протоплена, подушечка твоя взбита, молочко подогреем и будем, как прежде… Только вот ты уже на войну не бегай. Туда… где…
– Хорошо, мама, только вряд ли я смогу с тобой пойти.
– Отчего же нет, сыночек? Мама же пришла за тобой, пойдем, сынок, домой, пойдем! Пойдем домой, сыночек. Кровиночка моя, белобрысенький постреленок, а мама покормит тебя. А потом на рынок поедем, как раньше, отрезов новых купим, рубашек пошьем. Цветастых, пестрых, атласных. Петушков купим, сладеньких…
– Я не могу, мама. Я умер. Разве ты забыла про это? Я умер, мама…
И слова эти эхом взвизгнули по всей округе.
Но она поднялась на ноги, взяла своего мальчика на руки и пошла. И идти ей надо было очень долго. И она знала это. Помнила каждый свой пройденный шаг. Каждый глоток воды. Каждое новое утро. Каждое слово в молитве. Сил уже не было. Совсем не осталось сил. Но она шла. Улыбалась и шла. А он все твердил и твердил:
– Я умер, мама, я умер…
– Я знаю, – шептала женщина, – знаю, сыночек.
И шла. Теперь уже все равно куда. Потому что дошла, потому что смогла. Туда, где никто раньше не был и откуда никто не возвращался. А если и возвращался, то молчал. Шла, скромно улыбаясь, зная, что дойти можно. Что иначе и жить незачем.
Если не за ним.
Если не для него.
Мир снова развернулся, как улитка, и Морт увидел ее, безмятежную и спокойную. Она грациозно плелась, неся весть о его жизни как о чем то свершившемся, о чем то светлом, надежном и стойком, как сам мир. Ее не пугала война, она не страшилась взрывов, бомб и пуль. Она – вестник жизни, маленькая улитка. Она – гонец, знающий правильные ответы на нужные вопросы.