Мама выкладывала на тарелку раскалённую манную кашу. С высоты табуретки дочурка стремилась попасть пальцем в месиво.
- Не трогай, горячо! Остынет — будешь кушать.
Но голод помучивал — и ребёнок полез в хлебницу за печеньем.
- Нет! Печеньки — нет! Ка-шу. Сначала кашу, потом печенье.
- Онь! - девчушке всё же удалось измазать в каше палец. Мама обтёрла его своей футболкой:
- Не «онь», а «ка-ша».
- Онь, онь!
- Ка-ша. Ку-шать ка-шу, - не сдавалась мать в обучении.
- Мама! - чётко выкрикнула девочка и рассмеялась.
- Всё с тобой ясно, гражданка. Что тебе нужно, ты уже всё знаешь - «мама»... Ну пойдём есть, горе моё голодное.
Малышка ловко съехала на пузе с табуретки и помчалась за детский столик в комнате, на своё место. Следом — мама. В четыре больших шага там, где ребёнок проскакал свои десять.
Ода овсянке.
Из всех каш дочка любит больше всех овсянку. В общем-то эту единственную она и любит – ест с удовольствием, а остальные терпит – недовольно позволяет себя ими кормить. Ещё и ворчит:
- Фу, опять манная.
Или:
- Фу, опять пшённая… сколько можно её есть. – (А ведь каша свежесваренная, только-только, ни намёка на повторное меню.)
Другое дело – каша овсяная. Трижды подбежит, пока та ещё готовится:
- Какая каша сегодня? – заранее зная ответ.
Трижды подбежит, пока каша остывает в тарелочках:
- Овсяная, да?
А когда, наконец, дети зовутся к завтраку, бежит, несётся, ни на секунду не задерживаясь:
- Я первая! Я первая!
Запрыгивает на стул, обхватывает тарелочку обеими ладошками и театрально, для всех присутствующих, нюхает кашу и заявляет:
- Овсяночка, моя любимая!.. Как же я по тебе скучала!