Уже не так ясно помнится, как сыночек умещался крохотным свёртком у мамы на руках. Как расстался с пелёнками и уже в ползунках, рубашоночке прижимался тесно к мамочке, когда та брала его на руки. Брала часто, ведь кроха ещё совсем не ходила. А там и ходить научился, но по старой привычке быть неразлучным с маминым тёплым телом, всё также часто просился «на ручки». Ещё подрос, и мама тяжёлого дошколёнка уже не поднимала. Если только так, посидеть на коленочках, когда взгрустнётся. Ну и конечно, - обниматься. Пока везде и всюду: поцелуй меня, мамочка, пожалей. Однако и это уходит…
Доля объятий уменьшается, всё больше нужен повод для этой откровенной ласки: больно ударился, встретились после разлуки, помирились после ссоры, День рождения, заболел… Как только скакнёт стрелка термометра за «39», так мамино сердце и опустится сразу куда-то в пол ниже пяток. И с уст её только и слетает: да, котёнок, да, деточка, что, что ты хочешь?
- Посиди со мной, пожалуйста, мамочка, мне плохо.
- Что ты, сыночек, я никуда не уйду. Я всю ночь буду сидеть рядом, хочешь?
- Хочу.
- Я не уйду, ты не беспокойся. – И гладит рукой по горячей головушке сына.
Или в больнице. С утра ещё весёлый был – как сбили температуру, чего ж не прыгать-то, а к обеду завял, повис у мамы на руках, на ножки не становится – отнялись. И побежала мама:
- Где, где врач?!
- На втором этаже… А что случилось? – но она уже не слышит вопроса, она уже в реактивном полёте на второй этаж. Нашла врача, как хвост за врачом обратно, как хвост, когда осматривал… Капельницу!.. Вдвоём с сестрой держали малыша: не давал вену… Откάпались… А тем же вечером сынок уже бегал по палате – не угомонишь… Запрыгал резвым весёлым козликом. И не знает сынок, что Страх забрал у его мамы в этот день чуть-чуть от её жизни. Буквально забрал, не метафорически. Каждый раз в такие моменты она будто ненадолго умирает и оживает только тогда, когда отступает приступ проклятой, ненавистной детской болезни. Восстаёт потихоньку, как тот Феникс из пепла…
Так что, растёт сын, набирая года, и уже несуточно им приходится обниматься. Всё больше с поводом. И среди них, когда у мамы произошло что-то нехорошее: не плачь, мамочка, я тебя очень люблю… Да, доля объятий уменьшается. Но доля души растёт. Растёт и растёт, до самого последнего дня. Когда взрослого и сильного мужчину уничтожит всего одним телефонным звонком: «Вашей мамы больше…»
Страх и горе – два странных… два нормальных индикатора любви. Огромной, как космос, и стиснутой в груди мизерного, как точка, человека.
