Малышке в праздник подарили шарик. Огромный шарик, в её объятьях закрывавший саму малышку почти полностью. Только худые ножки в белых колготках торчали из-под воздушного счастья. Большая зелёная любовь не выпускалась из рук весь вечер и даже утро следующего дня. Когда малютка проснулась, вскочила и первым делом побежала к шарику. А перед самым завтраком: громкий хлопок из спальни! на секунду – тишина, и затем горькие крики, сверх допустимой нормы в децибелах…
Мама взяла вопящую бедняжку на руки; в руках у бедняжки – зелёная тряпочка, точь-в-точь как у советского Пятачка.
- Ну, чего так кричишь? Испугалась, или шарика жалко?
Ответом всё те же крики, той же силы.
- Не кричи так, заяц! Испугалась? Испугалась, да? (Крики.) Или шарика жалко?
Малышка через пять минут, не раньше, чуть успокоившись, всё-таки ответила:
- Жайко.
- Шарика жалко? Вот беда! Пойдём гулять и купим новый!
«Купим новый» - не встретило детского энтузиазма. Малышка упорно смотрела на своё счастье-горе-шарик-тряпочку. Ожидая от него, вероятно, какой-то реинкарнации. Оставшись наедине, не отступив перед лицом постигших её лишений, малютка пыталась надуть то, что осталось от шарика. Не вышло, хотя она четыре раза старательно раздувала щёки. Пришлось идти к папе, просить надуть.
- Нельзя надуть, милая. Он лопнул, больше не надуешь.
Не поверила. Подумала: «Ты ведь даже не пытался!», но вслух сказать такого не смогла – слишком сложная фраза, трудно выговорить. Ладно, тогда – к бабушке. Уж она-то поможет. Но и от бабушки – отказ, слово в слово, как от папы. Нуу! Если уж бабуля говорит, что нельзя надуть, значит, дело – труба!
С грустным-грустным лицом девчушечка вернулась к маме и горько согласилась:
- Йадно, купи нёвий шаик…
- Хорошо, заяц. Сейчас покушаешь, и пойдём купим новый… А этот, можно, я выкину?
Малышка, всё также грустно:
- Неть… Я его в къяватку полозю... и пьятотьком укъёю.
