По дороге я обратил внимание, что было светло, как днем. Полная луна была необыкновенно большой и яркой, отчего казалась сюрреальной. От неё спиралями расходились облака, складывалось впечатление, будто all seeing eye, огромное всевидящее око смотрит на тебя с неба.
Я непростительно долго задержался в гостях, поэтому очень спешил. Поезд отправлялся через двадцать минут, о чем неумолимо напоминал хронометр. Опоздание грозило обрушить на мою голову все казни египетские в алфавитном порядке, так как полностью срывало мой график. К счастью, я заранее позаботился об обратном билете. Это был мой родной город, я вырос здесь и знал местную топографию на зубок, так что, не опасаясь заблудиться, рванул напрямик.
Я бесстрашно нырнул в дырку в заборе туберкулезного сада. Сад мало изменился: его забросили еще задолго до моего отъезда. Году в девяносто восьмом тубдиспансер, который до того каким-то чудесным образом умудрялся работать, несмотря на нехватку денег, окончательно закрыли, оставив здание на разор местных рачительных строителей, а сад на потеху нам, пятиклассникам.
В нашем сопливом детстве компьютер заменяла рогатка, а окрестные деревья и теплотрассы были нашей игровой площадкой, отчего-то подумал я.
Меня охватило чувство таинственности: кроны деревьев, росших вдоль аллеи, сплелись, образуя галерею. Я вспомнил, как красиво здесь было здесь осенью, когда все: и деревья, и аллея, и газоны и само небо, - горели ярким пламенем. А зимой! Когда иней покрывал ветви, аллея превращалась в сказочный лес, а тропинка из серых плит превращалась в дорогу из желтого кирпича.
Едва не споткнувшись о проволоку, торчавшую из земли, я инстинктивно осмотрелся. Здание тубдиспансера разобрали до основания и растащили, на его месте остался лишь фундамент да гниющая куча старых рам, стропил, половиц – все, что не украли в силу негодности. Мусор лежал, навязчиво чернея из-под снега. По спине пробежал холодок, вокруг не было следов, кроме моих. Дети сюда теперь не заходили, даже бомжи обходили это пустынное место.
Аллея упиралась в ворота. Я остановился в нерешительности перед ними. Они были закрыты на старый висячий замок, петли заржавели, краска облупилась, кое-где погнутые прутья были оплетены молодыми побегами клена. Вид ворот был очень величественным. Отпереть их не представлялось возможным, обойти тоже было нельзя.
Страна чудес никого не пускает просто так, отчего-то подумалось мне.
В другое время я бы принял разумное решение вернуться назад, но время поджимало, так что, преодолев сомнение, я по-мальчишески ловко перемахнул через забор и угодил в сугроб, набрав целую охапку снега под воротник и за голенища ботинок. Когда мы в детстве играли в войну, такие маленькие неприятности случались часто, а под градом снежков некогда приводить себя в порядок. Я вскочил на ноги и, на ходу отряхиваясь, побежал.
Отмахав с полквартала по колее, поминутно спотыкаясь, я выскочил на улицу Труда, одну из центральных, а потому очищаемую от снега. Внезапно я испытал некое подобие дежа вю, наложение воспоминаний на реальность. Снежные поля стали вдруг землисто-серого цвета, а надо мной вместо луны вспыхнуло, горячее и низкое, вечернее солнце степи.
Я вспомнил, что видел этот пейзаж во сне и что снился мне он уже много раз. Это была та же самая улица, по которой я бежал на вокзал, но такая, какой я запомнил ее в детстве, когда кусты сирени, росшие вдоль тротуара, были недосягаемой высоты. По этой улице когда-то я ходил в школу. Там, где сейчас стоят железные ящики для мусора, раньше был выжженный солнцем пустырь, из которого торчало чахлое деревце. Оно и сейчас там. Заросли карагача, вдоль тротуара, в которых мы устраивали засады в детстве, выкорчевали, сделав платную парковку. Впрочем, для нас, школьников, они утратили интерес гораздо раньше: когда их обнесли оградой. Та была низкая (мне сейчас по пояс) и едва ли могла бы стать физической преградой, но, окультуренные, заросли утратили загадочность и притягательность и превратились в обычные пыльные придорожные кусты. Мы шли мимо них из школы, а они смотрели на нас, как заключенные концлагеря. Нам больше не хотелось играть там; в детском сознании сказочное не имело границ, а значит, то, что было огорожено, не могло быть лесом, где водились гоблины или прятались партизаны. Мне стало тоскливо, а потом неожиданно грусть отпустила меня. На душе стало тепло и радостно. Как в детстве.
Все проходит – это тоже, откуда-то взял я.
Я по-прежнему бежал, но уже не потому, что спешил, а потому, что стало хорошо, отпустили все заботы. Мороз обжигал мне щеки и горло, поэтому, чтобы не схватить простуду, я поступил, как делал в детстве – приложил пятерню ко рту и стал дышать через перчатку. Мимо меня пролетела моя старая школа. Фасад отремонтировали, но выкрасили в тот же сифилитически-розовый, что и всегда. А вот и гаражи, за которыми я впервые попробовал сигарету! От затяжки я зашелся жестоким кашлем под дружный гогот одноклассников. После этого меня не тянуло курить вплоть до пятого курса, когда напряжения перед защитой рука сама тянулась. Вон старый сарай, на крышу которого мы забирались по стволам деревьев, росших прямо позади него, образуя над крышей полог. Помню, как мы смеялись над малышами, говоря, что там живет Баба Яга.
Бежать было легко, несмотря на холод. По счастью мне не встретилось ни одного человека. хотя час был еще не поздний. (Как будто я и впрямь попал в параллельный мир). Воспоминания возникали одно за другим, образуя бесконечный поток образов и ассоциаций. Здесь за поворотом должна быть колонка, на которую я ходил за водой. Так и есть, стоит еще. За танцплощадкой раньше кололись наркоманы. На старом тополе раньше висела тарзанка, а вон яблоня, на которой в третьем классе я сделал балаган из старых досок и коробок. В этом доме раньше жил хулиган, которого мы дразнили «Пися». Теперь он, должно быть, уголовник. Где-то рядом жил алкоголик дядя Ваня. Помню, как однажды он по пьяни ходил без штанов. Потом его отравила жена и забрала себе дом. А вот здесь мы нашли грачонка, выпавшего из гнезда, и отнесли домой к нашей подруге Кате, но ее бабушка все равно потом выкинула его.
Сколько же историй хранят эти места! Под каждым кустом живет своя история. Каждый угол легендарен. На кирпичах домов из-под свежих надписей баллончиком «Эмо – чмо!» проглядывают старые, «Цой жив!» и «Маша + Саша…», нацарапанные гвоздем.
Родители и воспитатели, побитые и замороченные жизнью, во все времена твердят одно и то же: что детство – это важный этап в формировании взрослой личности. Об это написано во всех учебниках по детской психологии и педагогике. Детский разум считается незрелым, наивным неспособным, понять настоящую жизнь. Мои старики, говорившие раньше «подрастешь - поймешь», говорят теперь говорят «вот доживи до моих лет…».
Как хорошо, что я не принимал эти слова близко к сердцу, когда смотрел с друзьями, как солнце играет на закате в окнах домов. Как хорошо, что я придавал значения словам злого старика, прозванного детьми Котом! На все их игры и затеи у него была одна отповедь: «Коту делать нечего - он яйца лижет!». Он всегда произносил эту фразу с ядовитым раздражением, делая ударение на каждом слове, словно забивал гвозди.
Детство это не темная прихожая, пройдя которую оказываешься на балу взрослой жизни. Детство – это большой светлый храм, священное и заповедное место, куда нет хода взрослым. Оно свято и самодостаточно.
Я свернул в свой старый двор – через него до вокзала было рукой подать. То, что я увидел, заставило меня замереть. В центре детской площадки стояла разрушенная снежная крепость. Потолок был продавлен, словно на нем танцевал пьяный медведь, в образовавшийся кратер кто-то уже выбросил новогоднюю елку. Сердце замерло, сжалось от воспоминания об обиде, нанесенной давным-давно.
Раньше зимы здесь были не такие снежные, поэтому мы не могли строить снежные городки. Зато летом, когда чей-нибудь добрый отец покупал машину песка, это становилось целым событием в жизни детей из окрестных домов. Самое лучшее время для игр в песке было в первые дни, когда песок был влажный и лежал горкой. Тогда мы могли рыть в нем норы, туннели. На вершине обычно строили замок или бункер. Когда гора полностью разрушалась, мы не унывали. Тогда мы приносили из дома солдатиков, машинки, строили каждый себе базу из подручных материалов – особенно в цене были осколки шифера – и играли в штурм. Никто не обижался, если на утро одна компания разрушит постройки, оставшиеся после другой. Это было в порядке вещей. Новый день – новая игра.
Идиллию разрушил приезжий хулиган. Он прикатил с отцом на лето к бабушке откуда-то из крупного города, чуть ли не из Москвы. Никто не знал, чем занимался его отец, за глаза мы называли его «новым русским»: за дорогую иномарку, а еще за то, что он был редкий хам и постоянно гонявший нас, как цыганят. Однажды этот жлоб даже ударил кого-то по лицу за то, что тот якобы поцарапал его тачку. Чужак, который был старше нас, подражая папаше, демонстрировал статус на доступном его возрасту уровне. Величественно разъезжал по окрестностям на дорогом спортивном велосипеде, отгородившись от остального мира темными стеклами очков и наушниками плеера. Как-то раз он проехал прямо через центр наших построек. Проехал, даже не обернувшись, подчеркивая тем самым презрение. Взрослый мир беспардонно вторгся во вотчину детства, оставив в наших сердцах неизгладимый след. Помню, что именно тогда я впервые испытал темное чувство ненависти и несправедливости. Побить хама мы не могли он, кажется, занимался карате. Во всяком случае, местная шпана его побаивалась, что заставляло этого индюка прямо-таки раздуваться от гордости.
Идти жаловаться к его отцу тоже не имело смысла. Мы решили разделаться с негодяем хитростью. Посовещавшись, мы пришли к выводу, что он будет приезжать сюда снова и снова, пока не придумает другой способ унижать нас. Стараясь оставаться незамеченными, мы притащили откуда-то осколок бетонной плиты, насыпали поверх красивую горку песка, а чтобы у него не возникло подозрений, украсили ее разным блестящим мусором, мол: “детишки сделали куличик”. И ушли. На следующий день он не вышел, а на том месте, где мы играли, красовался смачный след от падения. Как мы узнали позже, тот мажор поставил себе хорошую восьмерку на переднее колесо, за что отец, знавший цену деньгам, избил его и запретил выходить на улицу вплоть до отъезда. Нам было его совсем не жаль.
Не знаю, как долго я пребывал в ступоре, да только понял я, что мне уже давно пора быть на вокзале. Дома оставалась жена, Гузель, которая носит под сердцем нашего ребенка. Мы познакомились всего год назад и практически сразу обвенчались. Невозможно было не полюбить ее, ведь чище человека на свете сыскать сложно. Когда я впервые увидел ее, она рассматривала красивую гусеницу, сидевшую на листе березы.
Мне до сих пор непонятно, почему люди так боятся быть естественными. Наверное, потому, что боятся самих себя, потому, что боятся сами себе признаться, что хотят простых вещей, а не атрибутов статуса. Как можно считать смешным хранить невинность для того единственного мужчины, который станет твоим мужем? Как может быть стыдно не иметь любовницы? Кто станет стесняться любить искренне? Мерзкая привычка бежать себя, оправдываясь какими-то правилами, сродни викторианскому лицемерию, попахивает мазохизмом.
На вокзале уже объявили посадку, когда я, запыхавшийся, выбежал на перрон. Народ уже вползал в вагоны. Я поверил, что не опоздал, лишь когда в тамбуре проводник взял в руки паспорт и билет. Я прошел в свое купе. Я не спешил стелить постель и сел возле окна. Поезд тронулся. Я понял, что уже начинаю скучать по своему другу, у которого я задержался тем январским вечером. Сашку Шпенглера, прозванного за фамилию «Штирлицем», я не видел со школы. Мы были не разлей вода, кореша, как мы сами себя называли. Нам обоим нравилось это звучное слово. Сашка всегда имел отличное чувство языка, возможно именно поэтому после армии (служил он в Гудермесе) поступил в пединститут. Теперь он серьезный, солидный, учит детей русскому и литературе, ходит в галстуке и пиджаке, даже носит бородку, Впрочем, он как был раздолбаем - так и остался. На факультативах рассказывает ученикам про Летова, Янку, Кузю и иже с ними. Живет с родителями…
Поезд уносил его все дальше, прочь от этого города, прочь от этого перрона, прочь от этого памятника Ленину. Как-то во время предвыборной кампании с постамента этого памятника выступал Жириновский, они с другом пришли посмотреть на него, как на клоуна. Сашка тогда уже писал стихи и сочинил про этот случай сатиру. Вот уже и мысли потянулись досужие, дорожные... Завтра кончался отпуск, завтра дела… Много, много важных дел… Одна лишь Селена, титаническая и прекрасная, так и останется в его памяти, и всякий раз в полнолуние вспомнится ему это нечаянное путешествие в страну детства. И как последний аккорд этого путешествия звучали в его ушах аккорды группы «Церковь детства» - подарок друга, собиравшего андеграундную музыку, - рождая в его груди смутное чувство прекрасной тоски.