Щенка он забрал с улицы. Захотелось о ком то заботиться. Человеку вообще свойственна система противоположностей. От добра на земле добра не ищут, скорее наоборот. Может, оттого он и захотел так, что о нем никто и никогда не заботился. Не гладил его по голове, не верил, не ждал, не любил.
Тяжело было ходить: левая нога почти не сгибалась в колене и очень сильно болела. Болели пальцы, ногти, кости, кожа. Казалось, что ногу легче отрезать и выбросить в придорожную канаву.
Когда то в прошлой жизни, когда он еще был нужен, молод, по детски беспечен, его нога попала в жернова сенокосилки. Тогда врачи сказали, что и на самом деле лучше отрезать и выкинуть в канаву. Эти слова так укоренились в детской памяти, что остались звучать на всю жизнь Слова даже сильнее ранили, чем уродливая и болящая нога. Все тогда поставили на нем крест, все, кроме бабки. Она ночами брала большой и плохо пахнувший кусок дегтярного мыла и что то шептала себе под нос. Мылом она водила вдоль ноги. Зажигая при этом свечи у икон и постоянно крестясь и кланяясь.
Бабка тогда отмолила его ногу, но забыла про душу. Или бог про него забыл, оставил подыхать на улице. Или кто то не совсем умный, кто придумал все то, что каждый день окружало. А окружали: вокзал, бомжи, воры, привокзальные проститутки и малолетняя шпана. Проезжающие с укором смотрели, некоторые цыкали языками, как змеи, и брезгливо плевали. Некоторые совсем не стеснялись в выражениях:
– Развелось вас тварей! Сталина на вас нет!
Детство кончилось в тот самый день, когда ногу перемололо в этой чертовой машине. И всё, как будто красной линией очертили одну жизнь от другой. Вот она, беззаботность и беспечность: купание на зорьке, рыбалка с пацанами, школа и девочка Маша, что так красуется в своем клетчатом сарафане, чуть скрывающем острые коленочки. И вот боль, и уродство, и ненужность, и бремя, и ненависть.
Все в деревне дразнили хромой ножкой.
Вот он в город и подался, друг позвал к себе. Друг не встретил, то ли забыл, то ли не было у него друга. Остался на вокзале, здесь приютили местные бомжи. Накормили серым хлебом и ливерной колбасой с душком, дали папироску.
Тогда он впервые и закурил. Ту ночь он запомнил на всю жизнь. Впервые он встретил людей, которым он был нужен. Они совсем не спрашивали его о его уродстве, ему даже казалось, что они носят какие то волшебные фильтры на глазах, с помощью которых не видят в людях плохого, некондиционного. Они делились с ним последним, всем, что было. Утром уходили на «охоту», а вечерами пировали добытым.
Если удавалось напопрошайничать живых денег, покупали дешевого порошкового вина и устраивали пир на весь мир. Но настоящий праздник случался, когда кто нибудь приносил настоящих бутербродов. Особенно он любил с сыром или рыбой.
«Видимо, судьба», – подумал он и остался. Так и жил, вот только щенка он забрал с улицы. Захотелось о ком то заботиться. С собакой можно было и поговорить, она понимала все, только молчала, смотря преданными глазами и виляя хвостом. Честно виляла, без притворства и лжи. И любила честно.
С утра удалось раздобыть салат оливье в целлофановом пакете. Видимо, остался после новогодних торжеств. Собака очень аппетитно чавкала майонезным блюдом. Он сидел и наблюдал.
Потом пошел пройтись, ковыляя потихонечку по привокзальному поселку. Собаку вел на короткой веревочке.
Эти две девчонки выскочили из за угла как умалишенные. О чем то оживленно споря, они вдруг остановились как вкопанные. «На вид лет двенадцать», – подумал он и поковылял дальше.
Вдруг одна из девочек толкнула его и, схватив веревочку, поволокла собаку за собой. Они стали быстро и безнадежно удалятся, весело галдя.
– Ты зачем собаку забираешь? – крикнул он, пытаясь встать из канавы, в которую упал. Отряхиваясь, он попробовал догнать похитительниц, но чертова нога… Оставить бы ее в этой проклятой канаве.
– Стой, стой, стервь, – орал он сквозь слезы. – Зачем она тебе, зачем собаку забираешь?
Девочки перешли на бег и, смеясь, скрылись за углом.
Слезы текли сами собой, не прекращаясь. За долгие месяцы дружбы он сильно привязался к псу. Он так теперь был зол и раздосадован этим поступком девчонок, что от обиды сводило скулы. Весь вечер он плутал по окрестностям поселка, постоянно зазывая своего дружка или пытаясь встретить похитительниц. Все было тщетно. Уже ночью, придя в свое убежище, выпил дешевого вина и поделился горем с друзьями. Те посочувствовали.
Потом аккуратно укутался в тряпки и попробовал уснуть. Сны в последнее время снились дурацкие.
А после случившегося еще дурнее стали сниться…
* * *
– Вводная ясна, – устало произнес Марк и потянулся за очередным бутербродом. Придуманный и набранный им текст торчал в пишущей машинке.
– Скучно выйдет, предсказуемо, – попытался поспорить Петр, но тут же сделал непосредственный взгляд для смягчения произносимых слов.
– Много ты вообще понимаешь в играх, – раздосадованно прошипел Марк и заглотил бутерброд одним махом. Медленно пережевывая, он пристально смотрел на своего коллегу, сидевшего напротив в уютном кожаном кресле, пившего уже порядком остывший кофе. Руки он по привычке держал так, как будто обнимает кружку и пытается сохранить тепло подольше. И еще он постоянно молчал и что то про всех думал плохое. Так теперь казалось Марку. Наверняка только казалось.
– А какие условия? Может, превратим эту игру в фарс? Ну, добавим дурацкие предметы, интересное месторасположение, – Петр оживился и тоже потянулся к блюду с лакомством, предпочитая с сыром, зеленью или рыбой. С рыбой готовили чаще всего: заведующая столовой при лаборатории вообще, была бы ее воля, все готовила бы из рыбы.
– Предлагаю сарай и вилы. Вилы – это такой земной инструмент, с помощью которого…
– Что? Ты мне будешь объяснять, что такое вилы? – Марк нагло посмотрел ему в глаза и усмехнулся. – Когда я программы для игр писал, ты еще под стол пешком топал, сынок.
– Сам ты сынок, – обиженно пробубнил Петр, тихо пережевывая сыр с хлебом. – Тоже мне, гений иллюзорного пространства!
– Через десять минут он уже на свет вылупится, а у нас с тобой еще его вводная в машинке. Опять по твоей милости ерунда какая выйдет. Давай ка напрягай мозг. Это же судьба человека. Ее нужно быстренько написать и скинуть в плановый отдел – и на корпоратив. Сегодня Артемида Герасимовна проставляется. Ее Зевс назначил управляющей отделом прикладных искусств.
Петр поморщился. «Интересно, кто первым в институте стал называть Владимира Владимировича Зевсом?» – подумалось ему. Лично Петруэту эта мысль претила. Он вообще еще со школы негативно относился к всякого рода кличкам. Непосредственного начальника обзывать ему хотелось менее всего.
– Ладно, ближе к делу, – Марк отставил тарелку и подсел к нему поближе. – Суть заключается в следующем. В этот раз у нас с тобой интересненький случай. В путешествие отправляется первый зам самого Зевса. Земля (отчасти, правда) – и его придумка. Аттракцион не для слабонервных. Я лично один раз рождался на Земле, правда, проплатить пришлось порядочную сумму. Но ощущение, я тебе скажу, просто улет. Мы тут с тобой сидим и пишем программы для путешественников, а они там потом рождаются в кожаных мешках с костями. Кажется, это называется тело?! Так вот, иллюзия настолько закрывает память при переходе в ту реальность, что напрочь перестаешь помнить что то из этой жизни. Я раньше действительно считал, что это одна из уловок наших программистов вундеркиндов. Но когда переродился сам, сразу включился в земную жизнь.
– И что, совсем ничегошеньки и не помнишь? – удивленно проговорил Петр и перестал жевать. – Совсем совсем?
– Я сейчас тебе это не для того говорю, чтобы ты стебался надо мной, – ответил Марк, – я говорю это для того, чтобы ты зашевелил мозгом и помог дописать план его путешествия в земную жизнь. И времени у нас с тобой осталось считанные минуты.
Петр сосредоточился и закрыл глаза.
– Предлагаю такую концепцию, – смело начал он, – вся жизнь крутится вокруг фразы: «Легче отрезать и выбросить в придорожную канаву». Эта фраза вполне концептуальна для одной жизни. Можно поделить на отрезки по годам и к каждому подобрать поведенческий маркер с оттиском данной фразы. К примеру…
– К примеру, – перебил его Марк, – в детстве он попадает в сенокосилку, потом к бомжам, а потом?
– Не перебивай меня, разве не видишь, что я в творческом облаке пребываю. Детство у нашего путешественника – лучше бы отрезать и выбросить в канаву, юность не лучше, да и зрелость на помойке не слаще. Так вот, далее мы привяжем к этому концепту твою подобранную собаку, ну и для пафоса и форса – вилы и сарай. Как тебе моя версия?
– Гений, – Марк встал и демонстративно захлопал в ладоши, – просто отец кормилец, куда бы мы без тебя то? Я же сказал, что отдыхать едет сам заместитель, сам! И жизнь его должна нести максимальные страдания. Трэш, угар и содомия. Понял?
Петр покраснел от стыда и замолчал.
– Опять все самому приходится творить, – раздосадованно прошипел Марк и уселся за печатную машинку. – Если бы ты хотя бы раз прописал настоящее унижение или разочарование в людях. Беду в человеческих отношениях, удобрение в судьбе. По честному прописал на бумаге. Так, чтобы можно было прожить, пережить, а не в лужу пернуть. Верить должны не мы, верить должен он, тот, кто будет в нашем с тобою придуманном дерьме вариться. Так что учись, сынок, пока папа в силе!
* * *
Он проснулся. Сон и правда сегодня был чудной. Причем эти два невозможных индивида снились ему в последнее время довольно часто. Они постоянно спорили и обсуждали чьи то жизни. Травили анекдоты, планировали чьи то жизни и ели очень красивые и наверняка вкусные бутерброды. Невероятно необыкновенные бутерброды.
Чем то подкрепился на скорую руку и снова пошел искать собаку. Ковыляя, забрел на самую окраину поселка, туда, где уже совсем заканчивались дома и начинались приусадебные участки. Возле одного из ветхих строений, как ему послышалось, он как будто почувствовал дружка. Чувство его не подвело. В одном из сараев он действительно нашел его привязанным к столбику. Возле него стояла миска с водой.
Пес кинулся облизывать его, и казалось, хвост от радости просто оторвется. Но вдруг в сарай вошли они.
Одна из девочек держала в руках пакет с косточками.
– Я заберу его и уйду, – спокойно сказал он и начал отвязывать пса от столба.
– Убирайся, бомжара, – зло выкрикнула та, что держала кости. – Я сейчас отцу позвоню, и знаешь, что с тобой будет?
– Я заберу и сразу уйду, я уйду, – почти шепотом повторял он как молитву эти слова.
Как вдруг и получил этот удар по голове. Кровь струйкой потекла по лицу. Он даже не понял, что произошло. Просто обернулся и увидел одну из девочек с вилами в руках. Вероятнее всего, она ударила его черенком.
В голове зашумело. Он покачнулся, но на ногах устоял, улыбнулся и пошел с псом к выходу. Девочки преградили ему путь, одна из них схватила какую то сучковатую палку.
– Я заберу и сразу уйду, – все повторял он. Одна из них бросила в него вилы, он увернулся и быстро подобрал их с пола. Направив остриями в ее сторону, он угрожающе прошипел:
– По хорошему отойди, зашибу, – руки затряслись от страха и нахлынувшей обиды. Но девчонки уходить не собирались.
Та, что кидала вилы в него, быстро выбежала на улицу и притащила палку не меньше, чем у подруги.
Он смело начал движение к выходу. Девочка ринулась к нему с палкой наперевес. Он чуть приподнял вилы и аккуратно попробовал отмахнуться от нападавшей. Острые шипы аккуратно вошли в ее шею и вышли с противоположной стороны. Глаза у нее застыли в немом исступлении, зрачки расширились, руки разжались, и палка упала на пол.
– Мамочка, – тихо проговорила вторая девочка и стремглав вылетела из сарая.