Я всего лишь один раз в жизни была за Уралом, мне тогда было три года. Бабушка поехала навещать одну из сестёр куда-то за город Алапаевск и взяла меня с собой. Выйти на нужной станции было невозможно, так как это была безымянная глушь, поэтому все двое суток поездки она вынашивала план вырвать стоп-кран и высадиться в нужном месте. Но правда так и не решилась, поэтому мы доехали до какой-то узловой станции, а оттуда отправились в деревню с дядей Толей, который примчал за нами на мотоцикле с люлькой.
Когда мы переезжали уральский хребет, то состав тянулся очень медленно, так как поезда тогда были старые. Иногда паровоз и вовсе останавливался и можно было выйти из душного плацкарта, оказавшись в хвойном, девственном лесу.
Наши соседи по купе, молодые, бритоголовые парни резво выскакивали из вагона на этих импровизированных остановках и собирали жирную июльскую землянику. Она была невероятно крупная, и ее росло так много, что когда я присела на корточки и посмотрела на поляну поверх листьев, то у меня зарябило в глазах.
Поезд стоял недолго, поэтому мне разрешили выйти за ягодами только один раз, на всех последующих остановках я завистливо смотрела из окна в лес. Заметив мое страдальческое выражение лица, добрый попутчик Василий презентовал мне сладкую горстку.
Земляника была восхитительная! Крупная, ароматная, с большим белым донцем на месте плодоножки. Мне так страшно хотелось ягод, что я, жалобно поскуливая, смотрела с надеждой на бабушку.. А потом, когда поняла, что та не собирается ничего предпринимать, стала орать и требовать, чтоб она прыгала с поезда и собирала ягоды!
- Прыгай! Прыгай, я сказала! Я хочу ягод! Я хочу ягод! Ягодддд! Дай мне ягод! Ааааа! - голосила я.
- Наташенька, ну я ведь старая уже, я могу не успеть запрыгнуть в поезд, и ты поедешь дальше одна, - причитала та.
Ей было тогда пятьдесят четыре года, она носила накладной пучок волос, приколотый шпильками, который она цепляла к голове каждое утро, сидя у зеркала. А в лакированном шифоньере у нее была приготовлена розовая атласная комбинация - "на смерть". Периодически она доставала ее и говорила мне: "Посмотри и запомни, вот в этом меня вы хоронить будете".
Я всегда любила ее больше матери, поэтому мне было страшно и обидно слышать такое. А ей в пятьдесят четыре года казалось, что жизнь уже прошла и смерть совсем близко.
Но комбинация пролежала в шкафу ещё сорок два года, сто раз вышла из моды и снова вошла.