«Тварь любила мужские вещи с определённым. Как-бы помягче сказать, бабьим налётом. Да простят меня все мужчины-визажисты. И подхваливала — на большом боссе и прочих мужских особях фирмы — вещички именно такие. Большой босс тихо ярился и недоумевал. Она умудрялась одарить вниманием и лаской то, что ему не нравилось. Даже на себе, великолепном. Что он носил — ибо, куплено. Самим собою и куплено, грешником! Без правильного наставления той, чей вкус сомнений не вызывал. Но чьими советами он пренебрёг давно. И казалось, навечно.
И эти милые притрагивания — ощутимо крестьянской рукой — к его плечу и спине. Ровно так, как когда-то любила делать та. Другая. И потирание в наманикюренных, но всё одно, вида бывалого торгового работника, пальцах тканьки. И наклоны, богатого на объёмы, торса ближе к воротничку рубашки или горловине пуловера. Для того — вроде — чтобы рассмотреть получше качество. И восхититься квалифицированно. Его бесили несусветно. А тварь. Не замечала. Так важно было ей обозначить, даваемые ему, преференции. «Два секса — по цене буханки чёрного! Два подряд — за половинку!»
Что его кислого лица, при её приближении к телу, словно и не существовало. И можно убеждать себя, что это он делает от неприятных, тревожных воспоминаний. О другой. Которой много лет — будто и нет в помине, вовсе. И все забыли — как она выглядит, ходит, говорит. А он, всё никак не может выбить из памяти — как она пахнет, как встряхивает русой чёлкой, как трогает его спину тонкими, лёгкими на нежность, пальцами. И ведёт ими по лопатке и плечу, обходя его с боку. И касаясь прохладными подушечками шеи, плечевой впадинки, груди. Приводит его в восторг и экстаз.
Так она догадывалась. Не сбивая, однако, накала своих — мелкой человеческой твари — страстей. «По Чапаю!»
Смирившись с притязаниями. С хозяйскими охлопываниями — пока успела. Со взглядами на него и вокруг — «моё, не трогать, укушу!» С неизменными пристраиваниями рядом — на всех корпоративных «фотосессиях». Под огурчик и водочку, под «мартиньку» и апыльсинчик. И облокачивание, и полуобнимание, и «лицо-к лицу», и… Что там ещё можно успеть исполнить в «акробатическом этюде», пока щёлкает затвор камеры… Он видел эти фотки, он даже хранил их на особой флэшке. Не для памяти — для суда. Видимо, всё-таки, Страшного.
Пока — так невозможно долго, что терпеть это уже и нет сил никаких! — никто не пытался выяснить подоплёку произошедшего. И доселе происходящего…
«Зачем она хвалит? Павлик в этой рубахе — конченый имбецил, потерявший всякие вкусовые и половые ориентиры… И однако, она постоянно выделяет шмотки такого свойства. Что это — неразвитый вкус или что-то худшее?..» — вяло болталось в голове. Рабочий — ещё один, тяжёлый — день закончился. В очередной раз тварь попросила подвезти её до дома. Он отказал — привычно, без остервенения даже. Захлопывая дверь, вдруг мысленно уточнил — как просила? Униженно, безнадёжно, потерянно. И что-то ещё.
«Она просила и думала при этом. Что сквитается… Да!» — в голове внезапно прояснило от многолетнего смога и марева, — «это же, считай, садо-мазо! Она унижается — и её прёт от этого. Её это заводит… И тут же, взгляд из-под ресниц — «погоди, доберусь… до тебя, «бабок» твоих… и буду «сверху»… Она не умеет по-другому. «С плёткой или в ошейнике!» Мать твою!...»
Он остановился. Сердце колотило, к горлу полез ком. От тошнотности догадки.
Перекурил. Медленно пошёл к подъезду. В замёрзшей душе, окаянным — невозможно запоздалым — прозрением шептало и плакало: «Нежность. Вот что должно быть между мужчиной и женщиной. Если её нет. Вылезает всякая другая подлая и грязная мерзость…»
Ту. Что когда-то была рядом. То. Что когда-то было в жизни. Оказалось обменяно на эрзац. Который, не то что жрать. Осматривать — «вилы!»
«А ведь, как раз нежность. И была между нами. А я не разглядел. Не понял…» — наговаривал он, весь оставшийся до ночи, край суток. И ждал. Когда сморит сон. Убьёт тяжесть. И возможно. Приведёт ту, другую. Которую уже много лет, он любил только во снах…»