Случилось это прошлой осенью. Дожди бушевали сильные, все дороги размыло. Лишь при хорошем кучере можно было добраться до соседней станции, откуда можно было бы уже послать весточку домой. В ту пору я работал не в Петербурге – обстоятельства вынудили меня коротать скромные часы жизни в небольшой деревушке, где я нашёл себе прекрасного лекаря. Он помогал моему недугу не произрастать в огромное бобовое дерево. Но и выезжать далеко я не имел возможности по той же причине. Когда в ставни бил дождь, а свечи горели просто замечательно, я работал над тем, что мне привозили из столицы. Время тогда было весьма неспокойное, но работы не убавлялось. Заказы на переводы приходили из разных министерств, свободных часов было предостаточно, чтобы выполнить их все и ещё побаловать себя чайком с пряником.
По природе своей я всегда был истинный домосед, мне чужды были эти постоянные вечера в обществе перчаток и реверансов, даже когда я был юн. Лишь поприще моё всегда интересовало меня, едва я взялся за перо. В канцелярии решили, что такая моя ссылка по собственному желанию никоим образом не доставит неудобств решительно никому. Именно поэтому я, вооружённый вестью о чудном лекаре от моего не совсем чудесного соседа, отправился навестить эту деревеньку. К счастью, ужасные дожди и моя болезнь заперли меня на засов в этом великолепном месте и выбросили ключ в речку.
Сама деревня ничем не славилась, кроме врачевателя, который тоже выбрал себе спокойную сельскую жизнь взамен столичной. Говорил он только по существу и весьма быстро, поэтому о своём прошлом он не распространялся. Зато от местных старушек я слышал, что раньше он жил на Гороховой, но какое-то помутнение помешало продолжить его практику там. Человек он был весьма пожилой, хотя странности его отличались от тех, коими «хвастались» другие любители осесть в селе на старость лет. Прежде, чем рассказать саму историю, мне необходимо поделиться этими причудами моего хорошего знакомого с достопочтенным читателем.
Никогда я не видел, чтобы он сидел в бричке. Доктор Арбенин, такова была его фамилия, всегда приезжал верхом, хотя к концу подходил уже его четвёртый десяток. Каждый раз, видя, как он проворно слезает со скакуна, я задумывался над тем, как он проворачивал это в Петербурге. В столице на него бы смотрели искоса, особенно зная, в каком положении он находится. К тому же, он совсем не пил никакой водки. Когда-то он навестил меня поздним вечером, и Лиза, служанка, предложила ему хорошей анисовой. Тогда он сначала расстроился, затем показательно выругал её, да так, что она больше на глаза не показывалась, пока доктор был у меня. Ко всему прочему, Арбенин никогда не играл и даже не имел прислуги. Когда эти сведения дошли до моих ушей, я представил, каким нелепым он бы оказался в обществе столичных мундиров и усов. Возможно, именно это и заставило его перебраться в ныне здравствующую деревеньку в семидесяти верстах от Петербурга.
Арбенин посещал меня раз в неделю, того требовала моя болезнь. В остальные дни мы не виделись, но так было лишь поначалу. В какой-то момент я понял, что мы незаметно перешли границу и стали вести беседы. Разговорить его было необычайно трудно, любителем болтовни он явно не был даже в юности. Иногда мы пили чай в гостиной, я рассказывал ему о своих переводах и сюжеты из них. Он изредка подёргивал носом и бровями, но по глазам его видно было, что он думал о чём-то своём. Отнюдь, беседы эти, плавно переходящие в мои монологи и его краткие комментарии по тому или иному поводу, не наскучили ему за те четыре месяца, что я провёл в деревне. Он стал заходить почти каждый день. Наверное, ему очень нравился чай, который готовила Лиза, или это были пряники. Постепенно он стал больше говорить, но о себе никогда ничего не рассказывал. Лишь посредством ловкого диалога мне удалось узнать, что в Петербурге у него был сын, который зажёгся идеей стать титулярным советником и упорно шёл к достижению этой вершины. Но в тот момент мой собеседник словно поймал меня на хитрости и сразу же перевёл разговор на романы Скотта.
В другой день он удивил меня ещё больше, когда я застал его играющим за фортепиано, доставшемуся мне от прежних владельцев имения. Играл он отнюдь не виртуозно, местами, даже очень нескладно. Но как будто из-под его пальцев лились те самые слова, которые он удерживал за маской почти молчаливого слушателя. Мой гувернёр тоже играл, я помню это хорошо, поэтому я мог судить о том, как разнилась их манера исполнения. Арбенин словно рисовал портрет незнакомки, в которую он был когда-то влюблён, словно описывал мне, как он ненавидит Петербург и почему он уехал оттуда. В гостиной была слышно нечто похожее на увертюру Оберона, но я слышал биение сердца старого уездного доктора. Он играл и потом, и каждый раз я как будто бы говорил с ним, тогда был мой черёд слушать. Играл он разные пьесы, по нескольку раз, даже когда видел, что я вышел его встречать.
Арбенин не нуждался в общении, но что-то в моём обществе его привлекало. Потому он и возвращался ко мне снова и снова, даже когда моя болезнь почти отступила. Я так и не взял в толк, что ему было нужно, хотя и закончил университет, да и на службе меня никогда не считали глупцом.
История эта произошла в тот день, когда проезжий сообщил мне, что дороги в надлежащем состоянии. За неделю до этого из столицы пришло письмо, в котором требовали моего скорейшего возвращения по официальному приказу какого-то усатого большеглазого министра. Я было не знал, что и делать. Первейшим образом я спросил у Арбенина разрешения ехать, разумеется, в отношении моей болезни. Он посоветовал не подвергаться воздействию стихии понапрасну и сразу же возвращаться, если моё состояние ухудшится. Было видно, что столичным докторам он не доверял. Во время того разговора он порой запинался, чего я за ним никогда не замечал. Решив, что застану своего друга уже весной, когда мои дела в Петербурге закончатся, я выехал из деревни, даже толком не распорядившись насчёт имения.
Дело было весьма не срочным, вовсе и не требовало моего приезда. Я был расстроен ещё и по той причине, что моё скромное жилище на Лиговском проспекте сгорело дотла, и я был вынужден ютиться в «Европе» на Дворцовой. Кушанья подавали там отменные, роскошь плевалась изяществом отовсюду, но мне безумно хотелось назад в деревню, где зелень пестрела и не ограничивалась лишь несколькими веточками петрушки в буржуазном блюде. Я писал к Арбенину о своём скорейшем приезде весной, отвёт всё же не приходил. Я стал ужасно беспокоиться, моё решение уехать показалось мне чрезвычайно бессмысленным.
К тому моменту, когда всё успокоилось, за окном уже начинал цвести март. Я застал деревню в небывалом цветении, мне как будто не хватало места в груди, чтобы наслаждаться этой красотой. Из брички мне казалось, что сирень и гладь озера гладят меня по щеке, как это делала маменька. Выпив французской водки, я немедленно послал за Арбениным, но Лиза не спешила с ответом. Она ушла и вернулась спустя мгновение с письмом. Пробежавшись по первым строчкам, я скорее побежал к крыльцу. Через пять минут я уже был у него дома.
Как оказалось, его сразила горячка. Доктор, приехавший из Петербурга, не говорил ничего хорошего. Он был чуть моложе Арбенина, но латинских названий и странных микстур у него было намного больше. Когда я вошёл, он сидел напротив кровати, а мой дорогой друг бесформенной печалью покоился на постели. Его взгляд был по-прежнему горящим, но по запаху лекарств я понимал, что это продлится недолго. Я представился, взял стул и сел напротив доктора. Он объяснил всё предельно ясно: не больше двух дней. Мне было весьма неудобно обсуждать это рядом с Арбениным, тем более, что он не доверял столичным врачам и тем более, что ему самому не раз приходилось сообщать подобное родным. Тогда он попросил доктора оставить нас наедине.
Единственная свеча горела на его лице. Он пытался подобрать какие-то слова, но они застряли у него в глотке. Он просто хватал губами возможность что-то сказать. Я не мог смотреть ему в глаза, я уставился на свечу и едва сдерживал слёзы. Большой комок подступал к горлу. В ту секунду я тысячу раз проклял себя, что уехал тогда.
Наконец, он хрипло произнёс:
- Спасибо. Огромное человеческое спасибо.
Я не выдержал, слёзы полились по щекам. Я схватил его за руку, холодную, как февральский снег. Пламя свечи отражалось и в его слезах. Я вдруг понял, что никому из нас не будет лучше, если я останусь. Мы посидели ещё несколько минут, не произнося вслух ни слова, но наше молчание говорило намного больше, чем любые признания и всхлипывания. Когда я уходил из комнаты, я не мог позволить себе обернуться и встретиться с ним взглядом. Мне показалось, что в спину мне выстрелят из пистолета, я повалюсь на колени и стану хвататься за жизнь. К сожалению, этого не произошло. Доктор ещё раз сказал мне, что надеяться не на что – возраст и прогулки верхом сделали своё дело. Мне было нечего сказать. Я вышел из дома – уже смеркалось. Я сделал пару шагов с крыльца и бросился лицом в траву. Как будто не сдавший французского юнец, я зарылся ресницами в густые заросли зелени и утонул в них полностью.
Так я и уснул, на рассвете меня разбудила Лиза. Я сразу же спросил об Арбенине. Не дождавшись ответа, я всё понял по её глазам и трясущимся губам. Я посчитал это странным до ужаса, ведь мне думалось, что она недолюбливает и боится его. Отчасти из-за того инцидента с водкой, отчасти из-за его причуд. Но я ошибался.
Я вышел к озеру, умылся и посмотрел на отражающееся в воде солнце. Оно извещало о начале дня, не такого счастливого и наполненного прелестью, как раньше. Позади меня хлестал по берёзам набирающий силу ветер, по водяной глади пошла рябь. Я остался один на один с восходящим солнцем.
На следующий день я уехал в Петербург.