Мы с мамой улетели в Москву в августе 1987 года. В сентябре я пошла в детский сад около дома. Мне было почти шесть, я пошла в подготовительную группу. Моя воспитательница отличалась строгостью, которая превращалась в грубость в отсутствии родителей. В группе было 26 детей, я пришла 27-ой, чем вызвала возмущение воспитателя. Мол, и так перебор, а тут пихают. Мы, дети, все ее боялись. Утром многие плакали, висли на родителях. Родители силой отдирали от себя детские ладошки. Я никогда не плакала, даже когда очень хотелось. Я понимала, что на кону — жизнь с мамой и ее поцелуй перед сном. Каждый вечер мама звонила бабушке и заставляла меня поговорить с ней. По факту я слушала, как бабушка плачет в трубку. Из-за меня. Я слушала, как бабушка всхлипывает в трубку и смотрела на маму в поисках сочувствия. Но мама качала головой, всем своим видом показывая, что эту кашу заварила я. Вместо одеяла меня накрывали ответственностью, вместо сказки рассказывали о том, что надо ценить родных и близких. Вероятно, подразумевалось, что я — не ценю. В саду было мучительно. Я не умела играть с другими детьми, умела только заниматься, как с бабушкой. На занятиях я была выскочкой, всегда тянула руку. — Какое это животное? — спрашивала воспитательница, показывая группе картинку лося. — Олень? — Коза? — Носорог? Дети не знали, а я знала. — Лось! — отвечала я. Воспитательница кивала, но поджимала губы. Словно была не рада. Она не могла мне простить, что я — двадцать седьмая. На обед был суп. В супе плавал вареный лук. Я ненавижу лук. Бабушка очень вкусно готовила всегда и знала мою нелюбовь к луку. А тут, в саду, всем плевать, что я не люблю. Я аккуратно выпивала бульон, сцеживая его в ложку по краям, а жижу оставляла в тарелке. Воспитательница зачерпывала ложку жижи, сверху плавал лук. — Открывай рот, — говорила она. Я тяжело дышала, умоляюще смотрела на нее, качала головой. Только не это. — Открывай! — Я наелась. — ОТКРЫВАЙ!!! Я КОМУ СКАЗАЛА?!!! Я покорно открывала рот, и мне туда заливали ненавистную луковую жижу, и задраивали рот слюнявчиком. — Жуй. Жуй. ЖУЙ, Я СКАЗАЛА!!! Я жевала, преодолевая рвотный рефлекс. Проглатывала. Потом меня отчаянно рвало в группе… Воспитательница звонила маме. — Не надо, не надо маме, — умоляла я. — Я больше так не буду. Не надо дергать ее с работы… — Надо! Мама приходила дерганная, нервная. — Ты не выглядишь больной, — говорила она мне. И я чувствовала свою вину, что я — не больна. Мне хотелось рассказать про лук, и про злую воспитательницу, и про все, но в пять лет слова «несправедливость» еще не было в моем лексиконе. Я не могла сформулировать свои мысли и просто плакала, тихо поскуливая. — Хватит реветь, — злилась мама. Я с собой в сад брала любимую игрушку — деревянного клоуна. Мне его подарил папа. В группу со своими игрушками было нельзя, приходилось оставлять клоуна в шкафчике. Однажды я взяла его с собой на прогулку. — Нельзя брать с собой игрушки на улицу! — грозно сказала воспитательница. — Я не знала, я думала, в группу нельзя, — пролепетала я и попыталась запихнуть клоуна в карман курточки. Но промахнулась. Клоун упал в лужу. Я его подняла, снова попыталась спрятать в карман, а он снова выпал. Воспитательница подняла моего клоуна и… снова бросила в лужу. Я наклонилась, подняла, она выхватила его и снова бросила. Я не поняла этой игры. Мне хотелось плакать. Вокруг стояли дети из нашей группы. Хулиган Петька смеялся. А тихоня Антон плакал. Все дети разные. Мой клоун лежал в луже. Я не понимала, зачем поднимать его, если его снова бросят. — Руки-крюки, — сказала мне воспитательница, наклонилась и забрала моего клоуна. Сказала, что пожалуется маме на мое поведение и отдаст игрушку только маме. — Я не знала, что нельзя, — крикнула я, чуть не плача, в спину воспитательницы. — Я больше так не буду.
Предыдущие части на моем канале..
Продолжение следует...