Когда на следующий день я пришел в магазин, Джека в нем не оказалось. Не знаю, куда именно двинул свою огромную тушу мой толстопузый друг, но мне его отсутствие показалось знаком божьим.
Я взял ту самую скрипку, которую вчера приткнул второпях между нотными тетрадями и бубном, и уселся прямо на пол. Скрипка как скрипка. Пара царапин на корпусе, волной изогнутые бока, туго натянутые струны. Да я не знал даже, как называется та плоская палка, которая торчит из корпуса, похожего по форме на грушу, обкусанную с двух сторон!
Меня совсем, совсем никогда не интересовала музыка. Дома у нас всегда было тихо, потому что отцу нравилось слушать, как шкворчит масло, как гудит печка, как хрустит корочка… За месяц до моего отъезда Патэ купил себе старенький подержанный радиоприемник, но он, признаться, не из тех братьев, которые делятся с братьями меньшими.
В общем, в музыке я был полный ноль. Тем более в классической, с которой у меня прочно ассоциировались зевота, белые колонны и скука смертная. Я не знал, что мне делать со скрипкой, а потому для начала просто положил ее себе на колени и попробовал подергать за струны. К моему глубокому разочарованию, ничего путного не прозвучало. Это был даже не звук, а ни то шорох, ни то скрип, причем довольно-таки противный.
- А, к черту! – воскликнул я, вскакивая на ноги. Я чувствовал, друзья мои, ЧУВСТВОВАЛ, что не все так просто с этой скрипкой. И что не все так просто со мной. Воровато оглянувшись, я кое-как пристроил изогнутый корпус на плече и крепко, словно дубину, сжал в руке смычок. Я был полон решимости, хотя спроси меня в тот момент кто-нибудь, на что именно эта решимость направлена, я бы ответить не смог. Почему? Да потому что я и сам не знал, зачем прицепился к этой чертовой скрипке! Я просто чувствовал, нутром чуял, что именно здесь, на моем плече, ее место. И точка.
Я глубоко вздохнул и плавно, нежно провел смычком по струнам, а затем опять, опять, и опять… Я повторял это простое движение до тех пор, пока не услышал звук поразительной красоты и глубины. Он так поразил меня, что я на мгновение замер, а потом повторил все сначала, снова и снова, и так до тех пор, пока внутри меня не родилась музыка. Звуки, густые и мощные, чистые, полные света и звона, текли прямо из меня в мою руку, управляющую смычком. О, это было блаженство!
Я совсем потерял счет времени, да что там, я и себя потерял, растворившись в музыке без остатка. И потому очнулся лишь тогда, когда что-то оглушительно загремело за моей спиной – кажется, челюсть Джека, упавшая на пол. Я оглянулся на него и, опустив руку со смычком, широко улыбнулся. Я был словно пьяный от музыки и все еще ощущал в своем теле ее звенящее послевкусие, вот почему мне и в голову не пришло испугаться Джека. Да, я ни капли не боялся его. А, точнее, его праведного гнева, который должен был обрушиться на мою голову за то, что я взял его скрипку без спроса.
Но Джек не гневался. Он стоял в дверях магазина с выпученными глазами и смотрел на меня так, словно я сам Господь Бог, спустившийся с небес, чтобы выпить с ним рюмашку-другую. Ха-ха-ха, видел бы он себя со стороны! Никогда, ни до, ни после этого, я не видел на его лице такого выражения – он был удивлен, потрясен, ошарашен! Он переводил взгляд с меня на скрипку, а потом снова со скрипки на меня и, кажется, сам не верил своим глазам и ушам.
- Юнга… - наконец глухо прохрипел он. – Юнга…
В этот момент мы оба все поняли.
Кажется, рассматривая родинку в виде кунжутного семечка на моем заду, отец пропустил еще один, пусть и не столь великий дар – я родился музыкальным гением.