«Что ты постоянно третируешь. Как бы это помягче сформулировать. Дам корпулентных. Они же не виноваты. В своих формах…» — выдавила она обиженно. И протянула руку за ещё одной пироженкой.
Формы, наезд на которые, мне вменяли в вину — были, как раз, её. Корпулентные. Если выражаться «мягко».
Я сверзла отвратительное выражение всего. И поправила «владычицу морскую»: «Я не третирую. Как ты изящно выразилась. Я от души скорблю. И сожалею об этих неприятностях. И дам мне знакомых». Тут я выразительно глянула на, сидящие напротив, пятьдесят второй — по верху, и размером ширше — понизу. И добавила нейтрально, скосив лукавый глаз на сторону: «И всех прочих дам. Ей-ей, мне и самой неприятно. Что они такие. Как бы это помягче описать — большие. Что ли…»
Рука — пухлая в милых ямочках и золотых колечках — замерла. И вернулась к, уже дважды опустевшей, чашке. Матрона нахмурила брови соболиные, поправила воротничок кружевной, на пышной шейке. Повертела головой, узрела полового, махнула ладошкой — «поди-ка сюда, милейший». Человек шустро подскочил, склонился поясно. Она небрежно сделала заказ — «чашечку чая повторить; два калача маковых; пирог с вязигой; пяток пончиков в пудре сахарной и что-нибудь французское, для куража». И решительно вернулась к разговору.
Я вздёрнула к маковке свои тщедушные бровки. И ясно осознавая, что теперь пойдёт наезд на мои сомнительные концепции. А вместе с тем — и на меня, грешницу. Поставив локотки острые на столешницу, приготовилась слушать и внимать.
«Вот ты говоришь — много нас. А вот мужчины — ну те, что в женской красоте разбираются, конечно. Так вот они любят «погорячей». И побольше! Точно тебе говорю! Мне и лично сколько раз комплименты дарили. О значительности моей. И разговоры я слыхала мужицкие не единожды. Ну, случайно… Так вот они и меж собой всё крупное хвалят. Что потрогать можно».
Глянула на мои угловатости, выпуклости сухожильные и кость узкую, и жалостно уточнила: «Таких вот, как ты. И не замечают, почти. Говорят — «не ущупаешь!» Типа, куры вы — синие, лядащие, плохо щипанные».
Облагородив свой, долгими годами наедаемый, телесный вид шумными словесами и убойными аргументами, вернулась к чаепитию. Большая пиала вновь взвивалась душистым парком. Выпечка на бескрайнем блюде пахла упоительно! Как любит живописать один мой знакомый слесарь: «Так штопырит — аж, тапки слетают!» Не знаю уж, какой сокровенный смысл придаёт Семёныч слову «штопырит». Но ваниль и корица благоухали божественно! Однако. Борзая Кейт, по этому поводу, напоминает — «нет ничего вкуснее, чем ощущать себя худой». И я заткнула внутреннего червяка — «тебе что, твой 34-44-27 надоел?.. ща живенько наем то, что — будто бы — мужчины любят… про джинсы узкие забудешь - станешь в пончо ходить, пожизненно!»
А вслух, ковыряя хлебную горбушку пальцем, заметила: «Ну, не знаю… Мужики-то, они ж разные. Бывают… Я вот слыхала. Есть и такие. Которые предпочитать подъёмный вес. Чтоб, значит, любимую женщину, на руках… Можно было. Без грыжи. Носить…»
«Купчиха» чертыхнулась. И сотрясая меня огненными стрелами, отрубила: «Ну, что ты за стерва. Весь аппетит — к чертям собачьим! Считай, и не поела. Совсем! Куда теперь всё это?»
Я, поднимаясь с диванчика, великодушно посоветовала: «Оставь официанткам. А то они здесь — чёт больно стройные. Упаси, в следующий раз придёшь сюда с «мушиной». А он на лядащую девку и западёт! Упреди. Подставу!»