Пес глохнет. Заметил: звуки высокой частоты слышит лучше, чем средне- и низкочастотные. Совершенно не реагирует на обычный голос. Лишь, когда выкрикнешь громко его имя, оборачивается. Даже, когда расстояние меж нами - считанные метры. Зато хорошо слышит свист и хлопки в ладоши. У меня коксартроз правого тазобедренного сустава. Ходок - так себе. А скоту надо активно двигаться. На начальном участке нашего прогулочного маршрута есть безлюдное место. Там, на "бетонке", отпускаю его на волю. Метров четыреста полной свободы у зверя. Пользуется ею преохотно. Визуальный контакт поддерживает хорошо: метров с пятидесяти прибегает на призывный жест. Несколько раз на безлюдье подзываю его к себе, увеличивая тем самым его "километраж". Подбегает охотно. Правда, привычку свою со щенячьих пор сохранил: по команде сначала озирает окрестности: "Почему зовешь, кого увидел?" И только после этого устремляется на зов. Стараюсь сохранить с ним и вербальный контакт. - Подбежит по призыву, приподнимаю одно из его ушей и говорю в ухо громко и внятно слова, от которых он млел всю свою жизнь: "Боня - хороший, Боня - собака, Боня - сучок". И - пара легких хлопков ладонью по гулкому боку - беги, мол, гуляй! По-стариковски безвольно повислый хвост вздергивается и пес какое-то время бодро гарцует вдоль по бетонке, через некоторое - недолгое - время переходя на привычную уже "пенсионную" мелкую трусцу.
По возможности, стараюсь проходить с ним не менее двух километров - вокруг всего городка. Большую часть пути - исключая бетонку - веду на поводке: вероятны встречи с людьми. Пес безобиден. Но вид его грозен. Не раз дети на улице называли его волком. А к волку тому, похоже, собачий Альцгеймер пришел. Присобаченный к дереву в скверике у "Пятерочки" на время моего похода в магазин, взялся тихо и жалобно выть. Такое с ним и раньше бывало. Но только тогда, когда просил суку. Теперь же, думаю, он воображает себя брошенным маленьким щенком. Вообще, стал много поскуливать и "бормотать" что-то по-своему. Иногда неудобно перед людьми за его такое поведение становится. Несколько раз заставал сердобольных: "А мы думали, что его кто-то бросил".
К сукам стал безразличен. Что-то такое помнит про них. Но как обращаться с "девушкой" - запамятовал. Одна бодренькая, молоденькая бездомная к нему на нашей "парковке" у магазина частенько подкатывает. Как-то сжалился - будь что будет - отпустил его с поводка: порезвись-мол с девчонкой. - Куда там! Она извертелась вся! Мой же - носом в снег: ништяки съедобные ищет. По ништякам он - академик! Что-что, а нюх его в полном порядке: иногда из глубокого сугроба такую заледенелую костяшку выкопает! У нас с ним постоянная борьба: в продолжение всех прогулок - помимо рутинных кобелиных забот по разметке территории - зверь занят поиском ништяков. Уже я давно выработал линию поведения: если псина встала, уткнулась носом в землю или снег, пытаюсь легкими, но решительными "рыбацкими" подсечками-подергиваниями поводка увлечь его от этого места. В случае с ништяками он уступает моим усилиям. Но если пес всеми четырьмя лапами как бы врос в землю и готов укорениться в ней - дело серьезное, собачье: либо сука отметилась здесь, либо какой-то серьезный кобель. Мой спутник и понюхает, и полижет, и землю или мерзлый снег погрызет, и раскопками займется. И так вновь и вновь. Иной раз покурить успеешь, пока он исследует "объект". С ништяками же игра, как правило, в его пользу. Даже если понял, в чем дело, и решительно дергаешь поводок, уволакивая мерзавца от находки, он на какие-то доли мгновения опережает тебя и успевает ухватить из травы или снега косточку, оброненную когда-то галкой или вороной. И вот - хрустит-катает ее в пасти, стараясь побыстрее заглотить, пока не отобрали.
Заметил: мои рассказы все более становятся бытописанием последних лет жизни нашего пса. Что ж, те "мемуары", что он "пишет", затирают другие кобели. Хоть здесь что-то останется.