- А в человека ты стрелял?
- Конечно. На позиции со снайперкой сидел. А там вдруг идут духи. Ну, афганцы. Двое. На ишаке везут груз. Явно – геру. Почему? Ну, просто места глухие, от дороги далеко – там вообще не ходит никто. Ну и старшой говорит: сними их. Я и снял. Вообще похуй. И из пулемёта стрелял. Тоже по людям. Бой у нас был. Духи стеной валили. Я приклад в плечо – и тра-та-та-та-та. Пачками их укладывал.
Вечер. Откуда-то с гор веет долгожданной прохладой. В арыке журчит вода. Мы расположились на пластиковых стульях и циновках под большой чинарой. 12-й час вечера. В окружении детворы – только мальчишек-подростков (девочки уже давно дома) травит байки Эрки́н, недавно вернувшийся из армии. Я знаю этого парня: когда-то он учился в нашей школе в классе «В» на год младше. Ему повезло и не повезло одновременно: будучи русскоязычным, он был распределен в русскоязычную часть, считавшуюся престижной. Там даже были русские офицеры – 201-я мотострелковая на тот момент еще не была выведена из Таджикистана. Однако, служить пришлось далеко от дома – на юге страны, в горной местности, на границе. Недавно он «откинулся». Это тюремное выражение, но он говорит именно «откинулся».
- Мне кажется, ты гонишь.
- Чо ты сказал?! Э, я там служил, где ты бы обосрался даже один раз постоять!
- У нас Кахрамо́н всю войну командиром был – он так не хвастался, как ты, а он – настоящий герой, у него медаль есть.
- Да он вообще сума сошёл, он ёбнутый. Он же вообще немой стал, что он тебе расскажет?!
- А ты, типа, не ёбнутый – посмотри: детям про кровь, кишки рассказывает, балбес.
- А тебе не похуй?
- Я тебе сейчас нос сломаю, хоть я и не был на войне.
Эти с виду дерзкие разговоры ведутся в лениво-непринужденной манере и с добродушными интонациями. Мы сидим очерченные пятном электрического света, за границей которого начинается кромешная темнота. Где-то там справа мой дом. Впереди, на фоне темно-синего неба чёрные силуэты гор. Свет бьёт из двухэтажного строения из газобетонных кирпичей. Внешне – ещё недостроенное, торчат куски арматуры, неровная замазка, потёки смолы с крыши. Косметические доделки идут каждый день. Зато внутри уже все готово: «евроремонт». То есть – много вычурной замысловатой лепнины и кафель с позолоченными узорами на полу. Никогда не переставал удивляться почему такой ремонт вдруг ЕВРО. Евро и всё.
- Слушай, а можно я сегодня в долг посижу?
- Сегодня нельзя, за то, что племянникам моим пиздёж свой рисуешь. Иди, вон, на стройке поработай денёк, вечер будет бесплатный.
Мелкие слушают Эркина едва ли не с открытыми ртами. Чуть поодаль расположились мы – взрослые.
Малые – завсегдатаи второго этажа. Мы – завсегдатаи первого.
Здесь первое в 34-м микрорайоне «интернет-кафе». Оно называется на местный манер «Интернет-хона́». Как Чайхона́, например, или Сартарошхона́ (парикмахерская). «Хона» - это дом. Дом, где живёт интернет. Его хозяин – Аъза́м-Ака́ – преуспевающий владелец аж трех малых бизнесов: сначала был цех по производству сахарной ваты, потом открылся магазин турецкой одежды. Но вот Аъзам-Ака съездил в Россию на заработки, а потом съездил на заработки в Эмираты, скопил денег и пиво́тнулся на отличненько: выстроил двухэтажное здание, купил компьютеры и открыл одновременно «Каунтер-страйк клуб», эту самую «Интернет-хону» и салон IP-телефонии (если ещё помните такое).
Дела сразу пошли в гору: скучающая районная молодежь в отсутствии иного досуга толпами валила просаживать деньги в страйк, со скидкой по IP в Россию звонили жёны и матери безвременно гестарбирующих мужчин, а почасовой интернет стал отдушиной наиболее прогрессивных. Игровой Клуб на втором этаже, IP-телефония с интернетом – на первом.
«Интернет-хона» сделалась густым на события микромиром, находясь внутри которого можно было удивительным образом почувствовать жизнь города, его дух, его подлинное устройство. Это был даже не чёрный вход, а дыра в заборе внешне цветущего садами, чопорного и ленивого Ходжента, бывшего Ленинабада, интеллигентски-мусульманского, но всё еще во многом постсоветского, затронутого войной лишь по-касательной, где, вдали от боевых действий смешались таджики и узбеки, беженцы-южане, уехавшие от войны и провинциалы-северяне, искавшие удачу в городе, русские, украинцы, немцы, татары и корейцы, составляющие интеллектуальную элиту и местная номенклатура, тихо, но упорно соперничающая за власть с южными кланами.
Мы с Аъзамом-Ака в приятельских отношениях. Помогло радио: я написал поздравление для его сестры на русском языке, и оно вне очереди прозвучало в эфире. Теперь я могу сидеть в интернете по ночам со скидкой и для меня зарезервирован персональный комп возле окна. Я прихожу почти каждый день и почти каждый день на моих глазах разворачивается микро-драма.
По мотивам этих ночных посиделок можно было написать серию рассказов, каждый из которых начинался бы словами: «Я сижу на своем обычном месте у окна и тут…»
Я сижу на своем обычном месте у окна и тут в помещение врывается тучная женщина. Она оказывается соседкой Аъзама. На ломаном русско-таджикском «эсперанто» она причитает и жалуется ему.
- Ты представ, сбежал он. В Россия гурехтаги́. Тваррр такой тваррр! (она натурально рычит). Квартир ему покупали, ремонт, всё таёр будаги́ уже. (было готово) Он продавал квартир за моя спина и Россия сбежал перед свадьба с дочка раи́си Маджли́с. Таким уважаемым людям отказ делали! Эээээ! Дурррак! Она красивая же еще! Все при ней. И нас с отцом предавал.
Она звонит в трубку и слёзно просит сына вернуться, а потом её по руки увидят две женщины по-моложе. Я не знаю подробностей истории, но мысленно желаю удачи этому парню.
Я сижу на своем обычном месте у окна и тут слышу, как за моей спиной кто-то цитирует рубаи Омара Хайяма на русском языке.
- Я ведь советником Набиева был!
(первый президент Таджикистана Рахмон Набиев был убит в своей квартире во время путча)
Передо мной высокий, худой и необычайно элегантный для Ходжента человек, в костюме-тройке и очках в роговой оправе.
- Мирзо! Он протягивает мне руку. - Вижу, вы русский! Рад, что не уехали. Чрезвычайно рад. Каждому говорю: спасибо, что ты остался.
Мирзо нетрезв. Но это не алкоголь. В его крови нечто другое. Его щёки заливает румянец.
- Представляете, мне стало некому читать стихи. Женщин нет. Тем более мужчин. Способных слушать стихи. Вот Хайям. Помните: важно где, когда и с кем, а вот мне стало не с кем. Разговаривать. И жить вообще скучно. Мы поедем в Иран завтра. Шахзода, ты всё? - наклоняется ко мне и шепчет - Какова, а? Мисс Душанбе! Правда, бывшая. До войны. Но после войны ничего такого и не проводили. Значит, действующая! А!
Мирзо заливается громким смехом.
- Шахзода, ты действующая мисс!
Женщина с густыми длинными волосами до пояса, в чёрном пиджаке поверх национального платья, идет к выходу со стопкой распечатанных листов.
- Моя действующая мисс! - Незнакомец Мирзо танцующим шагом устремляется за ней.
Я сижу на своем обычном месте у окна и тут входят Лилия и Эльвира. Мать и дочь. Две татарские женщины. Тот случай, когда мать и дочь выглядят как две сестры. Они – модницы. Уезжали в Душанбе, жили там и вернулись. Обе в штанах с дырками на коленках и приталенных кожаных куртках-косухах. Очень радикально для Таджикистана в целом, и для Ходжента в частности, и для нашего микрорайона, где становится всё больше соседей-мусульман – тем более. Эльвира вообще моя одноклассница – учились год в третьем, кажется, но она не помнит этого. Лилия каждый вечер звонит по IP мужу, а Эльвира переписывается по мэйл агенту с друзьями из России и Душанбе.
Эля – очень эффектная девушка. Одно время её каждый вечер караулил у интернет-хоны «кулябский жених», с цепью на толстенной шее, пока его не избил «памирский жених», с Макаровым в кобуре. Когда памирский жених, офицер нарко-милиции, погиб в перестрелке при задержании крупной партии героина, ему на смену пришел жених душанбинский, с зачесанными гелем волосами и бородкой а ля Таркан.
- Заебали они меня, - говорит мне Эля. – Ты, вот, с девчонкой переписываешься?
- Да.
- И у меня парень тоже есть. Уеду к нему. Здесь края дикие. Нас с мамой камнями у остановки сегодня закидали. Дети какие-то. Кричали: «Шлюхи!» Это же их явно родители науськали, с чего дети так себя будут вести…
Я сижу на своем обычном месте у окна и тут входят двое мужчин. Одного я знаю, он живет в соседнем доме. Это наш физрук и тренер по самбо. Местная легенда: победитель разнообразных соревнований по борьбе. Он женат на учительнице математики из нашей школы. С ним – его приятель, который начинает звонить по IP в Москву.
- Ты себе не представляешь! Тут такое! Разруха, война, каждый день людей убивают. Наркомафия город захватила. Людей нормальных не осталось. Вчера перестрелка на районе опять была. Я уже три дня не сплю. Представляешь, три дня! Вышли денег мне на билет! Я больше не могу! Спаси меня, вышли денег! Умоляю тебя, мне надо уехать! К тебе приеду, вместе будем! Только ты можешь меня спасти! Работы нет в городе. Да! Вчера не ел, а сегодня поел немножко. Хорошо! Денег вышли? Вышлешь? Ну, хорошо, я продержусь немного. А на билет потом. И потом я снова к тебе прилечу. Мне уехать надо! Только ты! Да! Да, родная! Ага. Не знаю, когда позвоню. Тут же горы и связи нет! Проклятая земля!
- Вот это ты проехал по ушам, - говорит самбист. - Как будто в Афганистане мы.
- Да она один хуй не понимает. Ей, что Афганистан, что Таджикистан, что Кавказ. Какие-то мусульмане, короче, воюют, наркоманят.
- Пришлёт, думаешь?
- Ну, присылала уже ведь.
Они выходят на улицу и еще долго пьют пиво за пластиковым столиком под чинарой. Самбиста забирает жена, а его приятель до утра спит на накрытой одеялом деревянной лавке. «Перестрелки» не тревожат его сон.
Я сижу на своем обычном месте у окна и тут на плечо ложится рука. Вздрагиваю. Я увлечен чтением. Меня бесит такая бесцеремонность. К тому же я знаю, кто это. Это Орёл. Серёжка Орлов из 33-го.
- Напомни, как видео скачивать?
- Показывал же.
- Забыл я.
Орёл садится за комп и ему запускают таймер. У него «работа на всю ночь». В то время на старом Мэйл.Ру в разделе «видео» засилье порно-роликов. Орёл приходит и качает их оттуда и не только, а затем устраивает «закрытые показы» в мажорной компании, в которую он вхож.
- О, дрочила пришёл! – приветствует Серёгу Аъзам-Ака.
Как-то раз на дискотеке он познакомился с сыном мэра города. Обычный таджикский парень пришел с братом на дискотеку впервые и жутко набрался. Оказавшийся рядом Серёга взялся транспортировать его домой. Однако, тело воспротивилось: «отец убьёт, он – большая шишка». Серега отвёз его к себе домой, а наутро выяснилось, что это «писари́ раи́с» - сын мэра Джамше́д. С тех пор они сдружились. Джамшед оказался замкнутым интровертом, вращающимся только в кругу мальчишек из своей семьи и парочки друзей таких же высокопоставленных ба́ев. Орёл стал для него «глотком воздуха» из прогрессивного мира. Или нет: глотком не прогрессивного, а просто чего-то другого, запретного, небывалого. Он травил пошлые анекдоты, тайком приносил пиво, был носителем «элитного языка» - русского, а также качал порно и удивлял рафинированных номенклатурных детей разнузданностью западного мира.
- У их отцов свои приколы, - говорит Орёл. Это так: послевоенный Ходжент – как осиное гнездо. Всех ленинабадских «шишек» подозревают то в лояльности узбекскому режиму, то в помощи Худойбердыеву во время мятежа, то в непомерной коррупции, то в избыточной порядочности. Они не доверяют ни душанбинским ставленникам, ни друг-другу.
Джамшед живет в старой части города в живописном месте на берегу реки, там, где махалля постепенно сливается с городской застройкой. Его огромный особняк обнесен трёхметровой стеной с колючей проволокой. Когда левый берег полностью захватили повстанцы – мэр окопался в своём бастионе, который выдержал недельную оборону. Но ходили слухи, что его и не штурмовали вовсе. Ведь мятеж подняли таджикистанские узбеки, а у мэра были узбекские корни (но это не точно). Ходжент – город слухов, а мэр так и говорил: «их распускают завистники» и демонстрировал пулевые пробоины в стене дома.
- На самом деле их отец просто откупился тогда, а по стене свои же рахмоновские гвардейцы стрельнули, когда узнали, что здесь мэр «бу́диков» живёт, - рассказывает нам Орёл. Южане не любят северян и называют согдйцев «будиками» - от «буданбо́з» - заводчик перепёлок – традиционное «хобби» северян. Нелюбовь взаимна. Клановость и местничество – особенности всех горских народов. В стране мало людей, но она поделена на кучу враждебных анклавов по географическо-языковому признаку.
От Орла мы знаем, что у мэра и правда есть узбекские корни. Да и у половины Согда они есть. Это последствия «сталинского размежевания республик» - смешать, но не взбалтывать. Таджикские Самарканд и Бухара были приписаны к Узбекистану, а большая часть территории с узбекским населением вошла в состав Согдийской области. Репрессии меньшинств были и там, и там.
- В субботу сидели, я им показал Севи́нч.
- И что говорят?
- Они охуели просто. Давай ещё неси, говорят. Вот сейчас буду искать.
В Согде популярна узбекская эстрада. К тому же в соседнем Ташкенте производится огромное количество музыкального контента: пишутся песни на узбекском, делаются ремейки российских и турецких хитов, беспардонно воруются западные мелодии. Местная согдийская эстрада не успевает за узбеками. В Душанбе ситуация иная, а у нас на ходженском фм-радио мы намеренно вытягиваем баланс исполнителей, принимая все «дэмки» на таджикском языке практически любого качества – лишь бы было и звучало.
Севи́нч Муминова - набирающая популярность узбекская поп-звезда. На всех дискотеках – ремиксы ее песен. Её портреты на тетрадях местного производства и на плакатах, анонсирующих концерты по всему городу. А недавно она снялась в узбекском мыльном сериале про свадьбу в махалле и про сбежавшую невесту по-узбекски, и теперь рейтинги Севинч вообще запредельные. Её сравнивают с авторитетной Юлдуз Усмановой – «узбекской Пугачихой», как её называют местные.
На днях Орёл обнаружил «находку месяца». На каком-то сайте (не на мэйле, где он уже скачал всё забористое) всплыло то ли тайское, то ли вьетнамское, то ли корейское хоум-видео, где пара снимает свои всевозможные утехи. Несколько раз в кадре крупно мелькает барышня. Азиатское округлое лицо, подведённые глаза, обесцвеченные волосы «под блондинку».
- Да это же Севинч! – кричит племянник Аъзама-Аки, Рустам. - Бля буду́, Севинч! Как будто она! Ах, расо́ гойдо́с, чи хэль гойдо́с! – Рустам причмокивая языком и качая головой комментирует очередную сцену, стоя за спиной Орла. Забиваем в Рамблер (да, да, тогда ещё главный наш поисковик) «Севинч-фото». В интернете крайне мало информации про певицу: всего пара интервью на ташкентском радио, весь её среднеазиатский «хайп» – оффлайновый. Да вот его эхо: прямо из окна интернет-хоны виден билборд, анонсирующий её концерт в Ходженте.
- Стойте! Сейчас… - Эрки́н достает тетрадку и на обложке мы видим лицо, невероятно похожее на стоп-кадр из видео.
- Давай, качай! – теребит меня за рукав Орёл. – Покажу его своим узбекча́ – скажу: настоящая Севинч. Или нет: продам!
- Они же кенты твои!
- Да хули: столько им за так принёс, эсклюзив пусть пробошляют! (Орёл так и говорит – «эсклюзив»)
Мы и не представляли тогда, что запускаем вирусный нарратив масштаба «Мавераннахр» (историческое название территории между Аму-Дарьей и Сыр-Дарьёй, которое я знал из лекций по Истории Таджикистана).
Ролик разлетится мгновенно. Даже в обществе людей, 70% из которых никогда не пользовались компьютером и там более - интернетом, в кастрированном провинциально-модемном состоянии «пользуйся по минутам» всемирная паутина явила свою мощь, и я впервые узрел, как вихрь фэйковой новости закручивается в большое торнадо, разносящее слухи на километры и сокрушающее самые прочные репутации.
Орёл отнесёт его на свой «закрытый показ». Еще несколько завсегдатаев интернет-хоны скачают его и перезальют себе. Кто-то кинет файл в местный ходженский чат, откуда она перекочует в душанбинскую ветку, а оттуда – в ташкенскую. Ещё пару раз в «интернет-хону» зайдут какие-то друзья Аъзама-Аки. Пару раз Орёл включит это видео. Ещё пару раз Эркин достанет свою тетрадку и приложит обложку к экрану со стоп-кадром. И вот, спустя два месяца, я, сидя на работе в радиорубке, услышу от коллеги из отдела новостей на таджикском языке свежую скандальную историю из мира эстрады Ташкента, историю о том, как «Пугачиха» Юлдуз Усманова возревновала к популярности безудержно хайпящей Севинч, после чего наняла частного детектива, который следил за певицей полгода и снял скандальное видео, которое Юлдуз Усманова распространила, дабы извести ненавистную конкурентку.
- Сейчас покажу видео! Там такое! – заговорщически подмигивает коллега и включает его с телефона. В кадре наша обесцвеченная «кореяночка» (или вьетнамочка, или таечка) – фрагмент с лицом крупным планом. Это видео можно до сих пор найти по запросам, а певице несколько раз приходилось публично оправдываться в том, что на видео изображена не она. Консервативная исламская общественность осудила певицу, а прогрессивная молодежь по-тихому выказывала ей респекты.
- Видел, как Севинч трахают? – трижды в случайных компаниях ко мне обращались с таким вопросом, а потом шла демонстрация ролика.
- Видел. Сейчас все этот ролик смотрят.
- А что ты носишься с этой тетрадкой, Эркин?
- В Россию хочу поехать. Думаю на физкультурный поступать. А хули! Всегда тёлочки на уроках физкультуры, то сё. Физруком буду, ёпта. Или работать буду и в общаге жить. А там приподнимемся, присмотримся, дела попрут. Я сюда всё записываю, что надо: вот адреса, вот друг там, вот девчонки – в интернете я знакомился, адрес, телефон. Вот университета адрес, телефон. Только, сука, денег на билеты нет…
- Ты меньше в игровые автоматы ходи.
- Да ты знаешь, сколько сейчас билет в Москву стоит?
Я сижу на своем обычном месте у окна и тут сильно хлопает дверь: входит Шерали́. Он пьян настолько, что большое и проветриваемое помещение наполняется кислым запахом пота, перегара и анаши. Я знаю Шерали. Он учился в 11-м классе нашей школы, когда я был в восьмом. Он – мажор и живет где-то на юге микрорайона. Общается со всеми покровительственно, ездит на восстановленном 500-м мерседесе из Прибалтики.
- А….братишка. Это ты? Касымова сняли, прикинь… Эмомали звонил: «Всё, говорит, давай. Долго сидишь». Это всё, братишка. Эх! Еще чуть-чуть бы посидел – это всё ВСЁ (Шерали расставляет руки, обнимает ими себя и нелепо хлопает по бокам) всё это бы моим стало, всё. Себе бы забрали.
Касымов родственник был мой же. Посидел бы ещё.
- Шерали, иди отсюда. Ты охуел. Ты же у Аъзама в долг брал. Хароми́! - За кассой сидит друг Азама-Аки, самого его нет сегодня.
- Вы все – помири́. Вы не таджики вообще! Наш город здесь.
- Нахуй иди и пусть Касымов твой тоже туда идёт. Вас всех надо посадить!
Касымов – глава областного совета. Теперь уже бывший. Вокруг него сложилась влиятельная группа первых лиц города. И семья друзей Орла, этих любителей корейского порно, тоже туда входила.
Пьяный Шерали поднимает железный стул, замахивается им через голову, но нелепо падает под его весом. Его хватают за ноги и тащат из помещения на улицу. Там раздаются глухие удары.
Утром на месте драки я нахожу золотой зуб.
- Сегодня интернет-хана́! – смеётся Аъзам-Ака. Временное отключение.
Как обычно за полночь возле здания собрались завсегдатаи.
- Завтра приходите!
- Вот, зараза! Я-то выспался за весь день. Что делать-то?
- Книги читай!
- Я тут и читаю, дома нет уже ничего.
- Всё, Орёл, завтра дрочить приходи.
- Я в каунтер-страйк тогда поиграю.
- Я каунтер тоже закрываю. Профилактика. Выходной себе сделаю.
- Слава, будешь пиво?
Лилия и Эльвира тоже раздосадованы перебоями со связью. Аъзам наливает нам по дружбе по большому стакану, вместо полагающегося среднего и мы идем вверх по аллее.
- Проводишь нас до таксистов? Они там, наверху, на пятачке стоят. Мы теперь на такси домой ездим. Эле камнем ногу так зашибли тогда, что там синячище вооот такой. Сам когда в Россию?
- Учёбу закончу и тогда.
- Да там твой диплом всё равно никому не будет нужен.
- Да я не ради диплома.
- Я инженер сама – год в Москве посуду мыла. Элька поступит там заново, по туризму будет.
Неторопливо беседуя в ночи, поднимаемся к самому предгорью, к бывшему троллейбусному парку, оставляя позади наш микрорайон и переходим в следующий. Здесь, возле новенького цеха по производству мороженого дежурят полуночные таксисты. Основной их заработок – ночные рейсы в аэропорт и на левый берег.
Отсюда мы и увидим танцующее красное зарево далеко внизу. Это горела интернет-хона.
Пожар потушили быстро. Немой ветеран гражданской войны, высоченный Кахрамон, родственник Аъзама-Аки, работавший там охранником, сам потушил большую часть пожара и вытащил из помещения заснувшего кассира. Ничего толком и не успело сгореть, кроме пристройки под летнюю кухню и пивного бара на открытом воздухе.
Несколько дней спустя мы спустимся на речку, искупаться в последние тёплые деньги и совершить заплыв до Нового Моста. Налегке, без маек, одних только шортах, а кто и в плавках, мы доходим пешком до мыса на Воробьином Острове, туго натянув резиновые сланцы на руки вплываем в поток и быстрое течении Сыр-Дарьи несет нас вдоль живописных, заросших садами берегов и городской застройки. Так можно проплыть с десяток километров. Ну как проплыть – тебя несёт река, задача – лишь держаться на поверхности. Течение сильное, но камней нет и река глубокая. Ощущения удивительные: поток тащит тебя и загребая вперёд, ты легко мчишь, как дельфин, а берега проносятся мимо. Можно попробовать плыть против течения, но оно все равно сносит тебя, и максимум что ты можешь: недолго держаться на месте. А вот выплывать – целое искусство. Начать надо заблаговременно, чтобы тебя не унесло на километры вперёд. Главное – не забыть на кураже. Мы забыли и теперь выгребаем на скорости.
Выплываем возле Самолёта – памятник возле моста. На маленьком пляже вижу Шерали. С ним какие-то девахи, что купаются прямо в таджикских платьях. Из открытых дверей 500-го Мерседеса играет «Крошка моя» «Руки Вверх».
- А…. Братишка! – Шерали сплёвывает на песок сквозь дырку в ряде золотых зубов.
Руки Шерали забинтованы по локти эластичными бинтами.
- А я вот купаться не могу. Ожог. Плов делали, бензином дрова полил, не рассчитал.
У меня начинается осенняя сессия. Работа на радио не позволила всё сдать весной. Никакой интернет-хоны аж на две недели. Возле рынка меня окликают:
- Эй, полуночник! Чего не заходишь?! Уже починили всё давно! Твоё место тебя ждет!
Аъзам-Ака как всегда весел. Накупил лепёшек и дынь.
- Теперь у нас ещё и поесть можно и мороженое мы сами делаем, автомат я поставил. А Муаттара́ стены расписала сама внутри. Пойдём, сам посмотришь.
Интернет-хона преобразилась. Новые пластиковые окна. На стенах внутри – горные пейзажи и сады урюка. Новые стулья с удобной обивкой. Фасад тоже почти доделан.
- Аъзам-Ака. Я Вам должен кое-что рассказать. Про Шерали.
- Да знаю я всё. Бог ему судья. Дурак он и есть дурак: даже поджечь нормально не могли, чуть сами не сгорели.
- А если они опять? А милиция?
- Да я ходил. Ну, заява. Но это бесполезняк. Они тут все родственники. Но мы и сами не промах: у меня брат – в отделе по наркотикам. И свёкор – шестой отдел. Пистолет мне дал. Только тсссс.
- Сколько их было?
- Да я знаю ещё, чего ты не знаешь! Ты Эркина когда последний раз видел?
- Вот тогда и видел.
- В Россию улетел, говорят. Деньги на билет, знаешь, где взял?
Смотри, что Кахрамон нашел, когда тушил.
Аъзам достаёт откуда-то из-за стойки обгоревшую тетрадь. Она до сих пор слегка попахивает бензином и гарью. На обложке – Севинч.
Листаю. Корявым почерком записаны неизвестные мне адреса: Проспект Мира, Ярославское Шоссе, Проспект Вернадского… Тетрадь Эркина.
- То есть – и он?
- Выходит так. И канистра ещё была. И кепку свою красную он уронил. Говорю же, они чуть себя не сожгли. Этот заплатил ему. Долбоёб. Если бы он ко мне приходил, сказал: «Аъзам, дай денег», я бы ему и без процентов бы дал, и так бы тоже дал, я же думал, он братан мой, нормальный. Я всё ментам носил, отдавал, это забыл. Да и похер. Никто кроме нас с тобой не знает, что это Эркина тетрадь. Орёл ещё.
- Хотите, я свидетелем пойду? И Орёл тоже. Он хороший парень, только распиздяй.
- Да всё уже. От менты толку нету. Сами прорвёмся. Не такое видели.
Во дворе высоченный Кахрамон варит в кастрюле кукурузные початки. Вижу, как у его пояса топорщится пистолет в кобуре. Раньше его не было. Кастрюля стоит прямо на мангале.
Аъзам начинает суетиться, снимает кастрюлю, доливает туда воды. Между делом, кидает тетрадь в мангал на угли.
- Не делай так, Каха, говорил же! Эй! Тоже мне повар.
Тетрадь сворачивается полукругом и вспыхивает. Севинч с обложки продолжает смотреть на меня одним несгоревшим глазом. Становится жутко. Внезапно меня передёргивает судорогой. Фффффф, сука. Мотаю головой.
- Не ссы.
Мне на плечо ложится огромная лапища.
- Не ссы, шурави.
Кахрамон – южанин. Все русские для них «шурави». Или даже не так: все блондины с голубыми глазами, говорящие по-русски. «Шурави» переводится «советский», но я не слышал, чтобы так называли татарина или корейца. И я никогда не слышал, чтобы Каха говорил. Рассказывали, что он вообще немой и немного того после войны.
- Кстати, концерт-то у нее через два дня. Муаттара́ пойдёт. Весь город там будет. Держи! – Аъзамъ-ака протягивает мне варёную кукурузу.
Заставляю себя повернуться и снова заглянуть в мангал. На месте Севинч лишь чёрная тонкая шелуха. Прохладный ветер сдувает её и кружит по двору, взвинчивает черные хлопья вверх и швыряет их в лицо новенькой Севинч на придорожном биллборде.