«Крендель ты мой, маковый…» — ласково протянула я. И пошерстила «ёжик» на маковке. Он зажмурился и пошёл большой лобастой головой под ладонь. Подушечками пальцев я нежно провела по переносице. Перескочила легко на шею, за ухо, на затылок. Он вздохнул и поплыл.
«Что же ты, заср**ец, делаешь? Ты зачем из дома шляться уходишь? Тебя пускал кто? Ты у кого спрашивал разрешения?» — с укоризной, но мягко прогудела я. Он сморщился, набряк холкой. Понуро отодвинул себя от моих рук.
«Я же — не со зла. Я — с добром. Я лучше знаю — что для вас, отзывчивых на соблазн, нужно. И можно… Вот ты с этой блохастой драной тварюгой в подворотне тёрся. И что теперь? — блохи, по всем дому. Это ж — не дело! Выводить придётся. Из всех закоулов и закромов. И из тебя. Тоже… Дуста не напасёшься!»
Он вздохнул ещё раз. На этот раз смущённо и немножко потерянно. Будто, стыдится содеянного. Но никак в ум не возьмёт — как такое и случиться-то могло!
Я, уловив тихое и пока почти незаметное и точно ничего ещё незначащее, движение совести, чуть прибавила децибел: «Ну, ладно она. Беспородная, всяк мимо проходящий и пнёт, и отымеет. У неё планида такая — быть чьей-то вещью. Ждать когда про неё вспомнят — покормят, согреют, приласкают. Она изначально — общественная. Такую дуру никто навсегда брать не станет. На кой! Ни радости, ни тепла, ни проку! Но ты… Ты свой ценник давно видел? Там нулей после первой цифири — писать-считать замаешься. Ты ж не простой прохиндей, сорвавшийся «в побег». У тебя дом есть, обязанности, свободы. Я... Родословная, наконец!»
Он забурчал, забулькал глухой яростью сквозь стиснутые в остервенении клыки. Сомкнул глаза плотно. Так и кажется — отгородиться хочет. От всего бывшего и так нелепо, нескладно, не вовремя проявившегося. Последствиями!
Ощерился спиной, боками. Поднял лопатки, набычил шею. В грудине огненным смерчем вертится вина. А к ней — и обида, и оторопь, и страх. Страх. Особенно!
Я поднялась с корточек. Размяла пальцами затёкшие икры. Растёрла красивые, чуть суховатые в кости коленки. Пробежалась расправленными ладонями до щиколоток. Скольжение рук по гладкой коже успокаивало. Настраивало, если и не на благодушие. То — на отложенную казнь.
Выпрямилась, встряхнула гривой волос — "карамель с золотом". Посмотрела снисходительно на приунывшего супруга.
«Иди уже, котяра. Я же — не палач с Гревской площади. И даже — не судья с оглашением. Не уполномочены-с!.. Я — почти зритель. В первых рядах… Мне там и стульчик. Поставлен!.. Так что! Твои блохи — это твои блохи!
И породу блюсти — это не кот начихал! Это, батенька — труд! Самоограничения! И жёсткость… Да, именно, жёсткость!»