Сашка хрипло смеется, сотрясаясь всем своим небогатым телом, уже траченым алкоголем и химией. Но не наркотиками, нет – она не из этих. Предпочитает убивать себя традиционным способом, запатентованным далекими предками, пришедшими с большой войны и не нашедшими себя в жизни. Тогда, кстати, никто не заикался о «немецком синдроме» - хотя 70% трудоспособного мужского населения получили опыт убийства и пришли вроде как не совсем нормальными. Ан нет – как пришли, так и трудоустроились – кто в колхозы, кто в угро, а кто вполне себе нормально обосновался в чиновниках. Тех, кто себя не нашел и упал в стакан было не так много. Хотя, может, войны были не те...
Так вот. Сашка хрипло смеется и сотрясается. Ее тело еще не выглядит потертым, как у рожавших проституток с большим трудовым стажем, но уже носит явные признаки активного и регулярного употребления. Косметики практически нет, и не по идейным соображениям: у деревенской дамы полусвета ей просто неоткуда взяться. Говорит она тоже хрипло – потому что постоянно курит. Половина мужского населения деревни побывала у нее в любовниках. Другая половина трахает ее, не приобретая этого почетного статуса. Да это, в общем-то, и не нужно ни им, ни Сашке. А еще у нее, как минимум, сифилис. О нем она, во всяком случае, знает точно. Насчет остального не уверена, но проблемы, очевидно, есть. Сейчас Сашка хочет замуж. Ей 13 лет – в том возрасте все девочки мечтают выйти замуж. Желательно за принца на голубом коне. А лучше на красном. Принц на красном коне – это ее персональная мечта. Такой принц висит у нее на стене в виде репродукции из журнала «Огонек» затертого года. Жених с картинки красив и совершенен. А еще, у автора этого шедевра социально близкая фамилия: Петров-Водкин.
Одинокий рудимент советской культурной системы трогает больше, чем ее рассуждения о превосходстве одной звезды телесериала над другой. При том, что она, бесспорно, себя с ними идентифицирует, придумывает подходящие истории, встраивает написанный заокеанской бездарью сюжет в свою скудную, безысходную и бессмысленную жизнь так же, как пьяный токарь топором затачивает карандаш сыну – с размаху, не задумываясь, на рефлексе.
Мы познакомились с Сашкой на большом сельском празднике. Папа приехал поздравлять местную молодежь с открытием нового спортивного центра. Если бы мы были министерским пулом, мы бы пронеслись по объектам и скрылись в тумане, через пять минут забыв об этой деревеньке. Но мы были губернаторским пулом, для местных — репортерами из райцентра, поэтому, отпустив водителя с аппаратурой, мы с оператором по имени Сержант, решили остаться на этом островке рекультивированной молодежной политики.
Мы присоединились к первой же стайке сельского юношества, которая под выступления эстрадных звездочек и городских атлетов потягивала «коктейль Молотов» - пиво пополам с самогоном. Совместная дегустация в очередной раз подтвердила эффективность этого инструмента народной дипломатии — уже вскоре наша компания сидела на берегу пруда, лениво потягивая самогон через трубочки – для вящего аристократизма.
Несколько удивлял тот факт, что никого из девушек, кроме Сашки, здесь не наблюдалось. Сержант, который в тот момент в очередной раз поссорился с женой, искал легких развлечений и деликатно разведывал обстановку в плане наличия в деревне противоположного пола. Деликатно – потому что был наслышан о том, насколько ревнивы сельские отеллы, и как легко они могут оставить без самого важного в жизни мужчины за одно только подозрение в том, что городской ухабака притязает на пейзанку.
Реальность, как обычно, превзошла ожидания. Сержанту не только рассказали кто и по какой схеме в этой деревне дает (а давали, похоже, все), но и расписали точную дорожную карту, сверившись с которой он убедился, что наиболее реальными кандидатурами на сегодня являются либо две тощие коровы, оставшиеся от местного колхозного стада, либо, собственно, Сашка.
Что интересно, сама Сашка, являясь объектом обсуждения, даже не предприняла попытки стать субъектом. Она смотрела куда-то в далекую прудную даль и прислушивалась – то ли к кваканью и стрекотанию засыпающего пруда, то ли к далеким звукам народного гулянья. Ей, похоже, вообще было не до нас. В этот момент в ее голове конструировался диалог примерно такого содержания.
— Поверь, друг, это именно та девушка, которая тебе нужна.
— Серджио, про нее говорят много разного, но именно она – чистый цветок, который подойдет тебе лучше всего.
— Нет, друзья мои, я связан узами брака и не могу изменить своему супружескому долгу.
Опустошив сосуды, мы отправились в путешествие по местным распивочным.
Кто сказал, что деревня потеряла целокупность и коллективизм? Это гнусная ложь. На самом деле именно российская глубинка сохранила подлинные российские традиции – пусть в чуть адаптированном виде. Соседи всегда поддерживают друг друга в трудный момент. Если в двух рядом стоящих домах оба хозяина гонят самогон, то они неизбежно будут ходить друг к другу в гости и угощаться, а то и покупать соседский. Потому что своим отравиться можно, а от соседского еще никто не умирал. Такую корпоративную общность, как в среде деревенских самогонщиков, больше не встретишь нигде. Разве что, в среде деревенских же наркоманов. К слову, у приведенного примера, есть обратная сторона - снова антирыночная, но уже диаметрально противоположная по основному мессиджу: если к тебе пришел человек за «продуктом», отправь его к соседу, который тоже гонит – ибо сосед гонит херню и шмурдяк, а ты именно то, что надо. Твой продукт – для своих и кому попало ты его не продаешь. Парадоксальное мышление российского крестьянства.
Так вот. Наша компания неторопливо двигалась по деревенскому Бродвею. Нам навстречу шли такие же пьяные и веселые компании людей постарше – мы, похоже, были здесь единственными представителями прогрессивной молодежи. С культурными заведениями было негусто, поэтому мы просто переходили из одного дома в другой, и в каждом нас были рады видеть, наливали и произносили здравицы. Где-то за полночь я не выдержал и упал на грязную незастеленную кушетку. На ее кожаной спине оставались следы штампа с инвентарным номером – похоже, хозяин был не чужд хищений социалистической собственности. Меня это не волновало. Выбрав наиболее чистый край кушетки, я положил на нее свитер и лег. Для меня этот день закончился.
А вот Сержант-таки добился взаимности от Сашки. В постели она как могла старалась реализовать самые устойчивые штампы и шаблоны, часть которых она позаимствовала из тех же сериалов, а часть – из порнофильмов, каким-то чудом завезенных в эту глушь. В итоге Сержант ехал домой сильно покусанный, с расцарапанной в кровь спиной и каким-то совершенно невероятным количеством засосов по всему телу. Он нервно вздрагивал, озирался и постоянно одергивал брюки – мне же засосы на щиколотках казались пикантными и забавными. Но вздрагивал он не только от предстоящего объяснения с супругой – эта проблема, как раз, легко решалась переездом к другу. Причиной его меланхолии было то, что он насвинячился до такого состояния, что в принципе не мог вспомнить – пользовался он презервативами или нет.
Через месяц Сержант успокоился. К врачу он пойти побоялся, поэтому ждал симптомов. Не дождался, и нельзя сказать, что сильно расстроился по этому поводу. А еще через несколько лет моя лучшая и самая важная в мире профессия снова занесла меня в эту деревеньку. Естественно, я спросил у местных (которых на всю деревню осталось человек тридцать) про Сашку. Ее еще помнили и про нее охотно рассказывали.
Через полгода ее организм перестал сопротивляться яростному напору самоуничтожения и она «посыпалась» вся и сразу. Разумеется, вылез шанкр на губе, причем как-то настолько жестко, что она начала шепелявить, затем плеваться кровью. Ее «скрючило, раздуло и пожелтело». Потом по всему телу пошли «язвы пузырями». Затем она почти полностью ослепла и сошла с ума, что с учетом ее и без того невысокого интеллекта, наверное, выглядело совсем страшно. И все это, по словам деревенских, - за каких-то полгода. Еще столько же Сашка-чудовище ходила по деревне с «картинкой, где голый мужик на лошади» и что-то невнятно пела. От нее шарахались все бывшие любовники и собутыльники, с ней заговаривали только если надо было отогнать ее от своей калитки. А потом она повесилась.
…Сашка идет по деревне, у нее в руках любимая картинка. Она поет что-нибудь типа «Не смотри ты по сторонам, оставайся такой, как есть». Походка ее легка, голос высокий и звонкий, платье красивое, волосы чистые и уложенные в замысловатую прическу. В конце деревни ее ждет красавец на красном коне. Он известный и богатый, он узнал о том, что она – тайная дочка Пугачевой и теперь тоже богатая. Он хочет ей об этом рассказать, а потом увезти в особняк, жениться и жить долго и счастливо.
Если его нет в этом конце деревни, она пойдет к другому – уж там-то он наверняка стоит. И красный конь тоже ждет, он нервно дергает поводок, как бы спрашивая: ну когда, когда уже эта глупая принцеска поймет, что мы именно здесь, а не там? Сашка торопится, начинает бежать, сбивая ножки в красивых ярких туфельках-лодочках. Она боится, что ее не найдут и уедут без нее.
Потому что красный конь не любит ждать.