Московскому академическому Музыкальному театру имени Станиславского и Немировича-Данченко — проще говоря, Стасику — 30 декабря официально исполняется 100 лет. Стасиком уже полсотни лет зовут его столичные театралы — и в самом прозвище обозначена домашняя московская интонация. Большой театр с его пафосом и понтами принадлежит всей стране, Стасик — только нам.
Вообще-то 30 декабря 1918 года еще никакой такой Стасик на свет не появлялся. В этот день основоположники Художественного театра Константин Сергеевич Станиславский и Владимир Иванович Немирович-Данченко и ведущие артисты МХТ торжественно пришли в гости в Большой. Парадную лестницу по такому случаю усыпали живыми цветами (и где их взяли в декабре 1918 года? Загадка). Большой волновался, Большой чувствовал, что рабоче-крестьянское правительство с подозрением относится к ненародным пению и танцам, — и Большой хотел посоветоваться с Художественным, как жить дальше, чтобы ненароком не закрыли. Итогом этого визита стало основание в стенах Большого театра оперной студии под руководством Станиславского, где мэтр стал учить певцов искать зерно роли. В Большом студия продержалась недолго — уже через год она отделилась от главного театра страны. Первым полноценным ее спектаклем стал «Евгений Онегин» в 1922 году (играли на сцене Нового театра — теперь там находится Молодежный). Но официальный юбилей есть официальный юбилей — 100 лет театру, и все тут.
Меж тем само здание и старше, и младше одновременно. Главный дом усадьбы Салтыковых был построен еще в начале XVIII века, потом переделывался, надстраивался, почти без потерь пережил пожар 1812 года и всю вторую половину XIX столетия служил Купеческим клубом; за десять лет до революции здесь обосновалось кабаре «Максим». После того как в 1926 году на Большой Дмитровке появились Станиславский с Немировичем, здание снова перестроили, но оно все еще помнило про XVIII век.
Этот дом пережил две мировые войны — и ни в одной из них не пострадал так, как уже в XXI веке. В 2003 году загорелся чердак театра — дело было во время спектакля, так что публика выскакивала из здания вместе с артистами в сценических костюмах; после была затеяна реконструкция, но когда через два года она была практически закончена, в четыре утра что-то заполыхало в зрительном зале, и театр выгорел в ноль. Его надо было возводить сызнова, что и было сделано; так что нынешний внешний облик театра лишь поклон сегодняшних архитекторов давней истории этого места.
С историей труппы тоже все не просто. Она сложилась из трех частей, и оперная студия Станиславского была лишь одной из них. Когда Станиславский занялся оперой, Немирович-Данченко решил заняться опереттой. Его Музыкальная студия в Художественном театре была придумана в 1919 году для того, чтобы решить финансовые проблемы МХТ — субсидии, что давали большевики, едва хватало на дрова. Публика даже в самое нервное время (особенно в самое нервное время) любит музыкальные комедии — и Немирович-Данченко с воодушевлением поставил «Дочь мадам Анго» Шарля Лекока. Публика набила кассу театра, в то время как выстраданная Станиславским мистерия Байрона «Каин» шла при полупустом зале, и режиссеру пришлось снять ее из репертуара после восьмого представления.
Это, разумеется, не улучшило отношений Станиславского и Немировича. Они к тому времени и так уже едва здоровались — время полного взаимопонимания давно позади, да и было ли оно? Людьми они были чрезвычайно разными — Станиславский вырос в очень богатой московской семье (отец был крупным промышленником, ему принадлежала золотоканительная фабрика), Немирович был сыном провинциальной вдовы и с юности подрабатывал репетиторством. Станиславский увлекся театром как актер-любитель, Немирович — как драматург. Немирович молился на слово (чтоб изменять пьесу — ни-ни), Станиславский — на действие. Оба были очень ревнивы к успехам другого. Удивительно, что они с 1898 года, когда создали МХТ, все-таки сумели продержать театр вместе. Но к 1920-м лимит терпения уже был почти исчерпан — жившие недалеко друг от друга основоположники предпочитали не разговаривать друг с другом, а писать друг другу длинные письма и перед отправкой зачитывать их сочувствующим актерам.
Ну вот оперная студия Станиславского ставит Чайковского, Массне (заголовок «Красной газеты» — «Кому и зачем мог понадобиться “Вертер”, этот музыкальный ублюдок?»), Пуччини. Музыкальная студия Немировича-Данченко — Лекока и Оффенбаха (впрочем, и Жоржа Бизе). Основоположники работают одновременно в своих студиях и собственно в Художественном театре, косо поглядывая друг на друга, а потом советская власть от доброты душевной дает помещение двум «бродячим» студиям. Одно и то же помещение — вот этот самый театр на Большой Дмитровке. И вручает двум труппам один оркестр — делите дни, репетиции и ставки как сможете и как захотите.
Удивительно, что никто друг друга в этом театре не убил. Тут, конечно, важны две вещи: во-первых, во главе стояли люди интеллигентные, а во-вторых, все уже привыкли к коммуналкам. Если люди живут друг у друга на головах, то и театры размещаются так же. В 1933 году на этой же сцене начинает выступать балетная труппа Викторины Кригер (Московский Художественный балет), и лишь 1 сентября 1941 года все три труппы объединены в один театр. Станиславского на свете уже нет, Немировичу-Данченко остается еще два года, но в те времена никто не стеснялся называть учреждения именами живых людей, поэтому вот тогда-то и возник Московский государственный Музыкальный театр имени народных артистов СССР К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко.
Театр с лучшей версией «Лебединого озера» в Москве. Этот спектакль Владимира Бурмейстера, до сих пор идущий в театре на Большой Дмитровке, в свое время так поразил французов, что они — первый случай в истории советского балета — попросили разрешения перенести его на сцену Парижской оперы. Там он тоже шел немало лет.
Театр, никогда не боявшийся самых отчаянных идей (в отличие от Большого, где долго торжествовал лозунг «Эта сцена не для экспериментов») и в советское время позволивший хореографу Дмитрию Брянцеву «удвоить» героиню «Оптимистической трагедии» — рядом была и стальная женщина в кожанке, и хрупкая девчонка в белом платье (то, какой героиню видели все, и то, какой она была на самом деле). Театр, позвавший к себе в оперные начальники яркого режиссера Александра Тителя и вообще объяснивший многое про современный режиссерский театр, в то время как в Большом в конце прошлого века еще стояли и пели «в шубах».
Здесь много дешевле билеты, чем в Большом (в среднем — в два-два с половиной раза). Здесь быстрее зажигается энтузиазмом труппа, мгновенно верит в талант постановщика и работает на него, не требуя немедленных доказательств, что он гений, отчего премьеры даже невеликих вещей смотрятся очень живо. Здесь любой администратор и начальник проникается духом дружества и братства — вон, смотрите, в честь 100-летнего юбилея всем сотрудникам театра выдали по 100 тыс. рублей. Потрясающе московский жест — жест барства и равенства одновременно. Да, здесь дороговат буфет. Но если говорить всерьез — это единственный недостаток Стасика. Это мы переживем.
Текст: Анна Гордеева
Фото: stanmus.ru, ИТАР-ТАСС, muz-teatr-stanislavskogo.ru, pastvu.com, @stanislavskymusic