Альбом

Я приклеил к последней странице море
с умирающей рыбой на берегу.
Море плакалось мне, хоть оно немое,
о волнах, что за пазухой берегут
всю вселенскую смерть, и тонка их плёнка
над зловещею бездною тишины.
Море скалилось в спину, мыча вдогонку
о бескрайних прибрежьях, что лишены
человеческой поступи, полны боли,
где прибои грызутся, как будто львы.

После всех фотографий в моём альбоме
оно даже казалось почти живым.

****

В этом старом альбоме вместилось больше,
чем способны запомнить страницы книг:
где-то хищное небо глядит, как коршун,
на лесок, что под взглядом его поник,
где-то старый завод расплевался дымом
в облака и темнеющий горизонт,
где-то город гигантом несокрушимым
умирает, заброшенный, под грозой,
и на гору взбирается, как на плаху.

Это — храм мироздания наготы.
В этом храме нельзя было петь и плакать —
лишь смотреть на бесцветность его святынь.

В этом старом альбоме сумел вместиться
бесконечно голодный и мёртвый мир —
этот мир оживляли его страницы.

Если ад задымился и свет затмил,
даже если вселенная-бесконечность —
лишь помойка с завалом сгоревших солнц,
мой альбом сберегает её калечность,
как забытый, но слишком красивый сон.

Здесь — пестроты пожаров, забытость парков
и эстетика брошенных деревень,
где вороны лишь вслед поглядят, закаркав
на фотографа яростно, да сирень
расцветает так ярко, как будто кто-то
ещё может нарвать из неё букет...

А сейчас в тех местах лишь одни пустоты —
разве горсточку пыли сожмёшь в руке.

Сколько я повидал красоты и грязи!
Скольких я обессмертил из мертвецов!
Каждый камень, что груб был и безобразен,
превращался в альбоме моём в лицо.
Терпеливо глядел я в зари помои,
бесконечно выслушивал горный гул...

Но к последней странице приклеил море
с умирающей рыбой на берегу.