Так из-за льда и началось наше сидение на мысе Меншикова. Прошло три дня, в течение которых лед уж точно должен был уйти, потом еще три, и еще. В общем, уже через неделю стало совершенно очевидно, что все случившееся теперь всерьез и надолго.
Если в первые дни льда было относительно немного, то позже его начало натаскивать все больше и больше, и конца-края этому не было видно. И слоняясь по берегу, мы, часто даже без всяких разговоров, молча соглашались друг с другом в том, что все-таки в первый день этого ледяного безобразия выйти можно было. «Эх, кабы кто знал, во что это обратится, то разве мы не протиснулись бы через те редкие льдинки?» - все-таки говорила мне Наташка, когда мы стояли на галечной куче, а я разглядывал туманный горизонт в бинокль. Там не было даже никакого намека на край этого бесконечного поля битого льда.
С другой стороны, если рассуждать логически, то легко можно было понять и то, что на восточном побережье мы могли бы оказаться в еще большей заднице, чем тут. Не требовалось быть каким-нибудь там метеорологом, чтобы понять, что весь этот лед заползает сюда именно оттуда, с Карского моря. Даже страшно было подумать о том, каково это — сидеть в устье какой-нибудь речки, где даже не на что было бы смотреть. Вот просто так сидеть, глядя на одну и ту же плоскую тундру справа и слева, и белое ледяное море — впереди. Тут у нас хотя бы застава с маяками, и метеостанция — все какое-то развлечение.
Погода в целом затихла, но стала какой-то совсем уж промозглой и холодной. Пока льда было еще не много, то через него с моря даже пробивался какой-то прибой, расшибаясь снопами белых брызг на мысе Жандр. Но позднее кончился и ветер, который мог бы все это растащить. Над нами повисла влажная и холодная тишина.
В общем, все это время мы развлекались исключительно тем, что шлялись между стоянкой и заставой. В то время, когда лед немного оттаскивало от берега — мы плавали туда на нашей байдарке. А так — чисто пешком, захватив с собой канистры для пресной воды, бросая их на дороге на траверзе двух озер, расположенных метрах в двухстах от того места.
На самом мысу мы, наконец, сходили к постройкам и технике, которые располагались на отшибе всего комплекса, возле самого Карского моря. Вот тут-то весь наш боевой настрой и улетучился окончательно, потому что с того места становилось прекрасно видно весь масштаб нашего ледяного бедствия. Карское море было буквально забито старым, грязным и толстым льдом: я опять оглядывал горизонт в бинокль, но ничего кроме белого тумана над белой поверхностью я там не видел.
Кстати, именно тогда я кое-как научился понимать, на что нужно смотреть, когда ты пытаешься прочитать ледовую обстановку. Пускай и не богатый, но уже накопившийся опыт говорил мне о том, что над открытой водой небо должно темнеть, но здесь я не видел никаких потемнений — только лед, лед, лед и лед — куски любых форм и размеров, имеющие преимущественно грязновато-желтоватый цвет, вблизи выглядящие совсем уж замызганными и противными. Да, это старый многолетний лед, который уж точно не растает, и победить который может только ветер. И он неумолимо, сантиметр за сантиметром вползал в Карские Ворота, в которых, собственно, мы и находились.
Понятно, что при таких раскладах мы и думать забыли о каком-либо дальнейшем продвижении. Все наши мысли крутились только лишь вокруг возможности возвращения назад, на Вайгач, который теперь казался чем-то бесконечно далеким.
Очень невеселые мысли одолевали нас, пока мы ходили вокруг остовов каких-то старых антенн, машин; пока я лазил по полуразрушенным балкам, копаясь в мусоре, который лежал внутри них. Какие-то лампы, транзисторы, резисторы, ржавые инструменты. Вот ты перебираешь их пальцами, видишь какую-то старую заплесневелую записку на пожелтевшей бумаге, и тебе это будто бы даже интересно… Но потом ты аккуратно, чтобы не напороться на гвозди выходишь на улицу, смотришь по сторонам, видишь печальную Наталью, и дальше — несокрушимый лед, окутанный клубящимся туманом. И ни звука.