Ох, друзья, я больше не могу! Простите, я старался как мог, и все-таки чувствую, что не сумел в полной мере обрисовать характеры моих учителей. А все потому, что внутренний голос все время подгонял меня – «Быстрее, быстрее, быстрее!» – к тому моменту, когда я, наконец, с наслаждением смогу вывести на бумаге это божественное имя – мадемуазель Рувье.
Анита…
Если бы сейчас, спустя не скажу сколько лет, кто-то вздумал бы спросить у нас, собрать учеников Школы пекарей и кондитеров Святого Флориана, помним ли мы о мадемуазель Рувье, каждый ответил бы протяжным стоном «О, да-а-а…». Однако если бы кто-то спросил нас: «Как она выглядела?», он был бы немало удивлен количеством версий на этот счет.
Все дело в том, что мадемуазель Рувье, преподававшая у нас смутно пахнувший хлоркой предмет «Гигиена приготовления пищи», была единственной женщиной в школе. Директриса и мадам Клеман не в счет, ибо мы допускали, конечно, что они принадлежат к прекрасной половине человечества, но считали их, скорее, двуногими особями женского пола, нежели женщинами. Женщина… mon dieu[1], как сладко пахнет это слово! Пахнет пудрой, мускатным орехом и запретным наслаждением…
Впервые мы уловили этот запах именно в тот день, когда в класс прошмыгнула худенькая мадемуазель Рувье с серыми волосами, в сером костюме и с серым потрепанным портфелем в руке. В общем, типичный «синий чулок»: невзрачный, незаметный и пугливый. Однако тогда нас это не остановило. Мы все повально, что называется, сохли по ней. Ее заикающийся тоненький голосок казался нам божественно пленительным. Худые ноги, торчащие из-под удлиненной юбки, – идеально стройными, а скрытые за стеклами огромных очков глаза – восхитительными и манящими. Мы шептались о ней на переменах, видели ее в первых эротических снах и, конечно, дрались за право поднять упавший из ее рук листок.
Увы, ни одной из наших фантазий не суждено было сбыться. Спустя четыре месяца после начала обучения, мадемуазель Рувье пришлось покинуть Париж и отправиться в далекий Каркасон, где умирал от чахотки ее троюродный дядя. На склоне лет ему позарез нужна была добрая душа, готовая скрасить последние дни его угасающей жизни – короче говоря, бесплатная сиделка.
Помню, ох, помню я тот проклятый день, когда вся Школа пекарей и кондитеров Святого Флориана погрузилась во мрак и траур. Угрюмые и печальные сидели мы на своих местах – непривычно тихие и послушные – а мадемуазель Рувье стояла у доски и неловко прижимала к груди свой портфельчик. Она долго молчала, а потом порывисто подняла свое маленькое личико и оглядела нас всех. Мы замерли. Не знаю, чего мы ждали – откровения, признание в любви или, быть может, женской истерики – но уж точно не того, что она произнесла своим приглушенным слабым голоском.
- Не заб-б-бывайте мыть руки п-п-перед тем, как п-п-приступить к приготовлению п-п-пищи.
И больше мы ее не видели.
[1] Фр. Бог мой